2 часть.
Хёнджин медленно вытянул руку, и его пальцы, все еще хранящие жар недавней ярости, коснулись щеки Феликса. Прикосновение было почти нежным, но в нем чувствовалась стальная власть. Его взгляд тонул в этих до боли знакомых карих глазах, в которых плескалась буря из гнева, смятения и чего-то еще, глубоко запрятанного.
И вдруг по лицу Хёнджина расплылась улыбка. Не язвительная, не холодная, а странная. Он тихо засмеялся — коротко, глухо — и отступил на шаг, разрывая напряженное пространство между ними.
— Что смешного, придурок? — голос Феликса сорвался на визгливый шепот. Он метнулся по гримерке, его босые ноги шлепали по холодному кафелю. Остановился, сжав кулаки. — Зачем ты тут? Ты пришел, чтобы все испортить? Опять?!
Хёнджин, не спеша, опустился на кожанный диван, приняв вид полнейшего безразличия. Но в его позе читалась усталость, проступающая сквозь напускную небрежность.
— Знаешь, — произнес Хёнджин тихо, глядя куда-то мимо Феликса, — я очень сильно мечтал снова увидеть, как ты бегаешь в одних трусах по дому. По нашему дому. Но ты... ты просто ушел. Не оставив ни единой причины. Ни слова.
Феликс скривил губы от злости. Он резко развернулся, нашел свою разбросанную одежду и начал грубо, с яростью натягивать ее на себя, чувствуя на себе тяжелый взгляд Хёнджина. Каждое движение его было резким.
Когда последняя пуговица на рубашке была застегнута, Феликс снова подошел к дивану, встал над Хёнджином, загораживая свет.
— Я спросил. Зачем ты здесь? — голос Феликса был низким и опасным. — Ты же презираешь все это. Сам говорил, что модельный бизнес — это цирк уродов.
Хёнджин медленно поднял на него глаза. В его взгляде не было ни насмешки, ни злости. Лишь холодная, неумолимая правда.
— Я — напоминание. И принц Версаче, — произнес Хёнджин четко. — Напоминание о том, от чего ты сбежал. — вставая с дивана говорил Хёнджин. — Уже нашел кого-то, кто сможет стерть меня из твоей памяти? Или по ночам ты все еще ворочаешься в пустой постели, вспоминая, какого это — быть по-настоящему любимым?
Слова Хёнджина, повисли в воздухе между ними. Хёнджин не отводил взгляда, впиваясь в Феликса, пытаясь найти в его глазах хоть крупицу той правды, что когда-то была между ними. А потом взгляд Хёнджина опустился на его губы — знакомые, чуть приоткрытые от гнева. Он просто смотрел, погружаясь в молчание, которое было громче любых слов.
И это молчание, эта тишина, полная невысказанного, взорвалась.
Феликс резко, с неожиданной силой, толкнул Хёнджина в грудь. Толчок был таким мощным, что Хёнджин, потеряв равновесие, рухнул обратно на диван.
— Да что ты вообще знаешь?! — голос Феликса сорвался на крик, хриплый и надломленный. В его глазах пылала чистая, неразбавленная ярость. Он стоял над ним, дрожа всем телом. — Только попробуй испортить мне показ! Только попробуй подойти ко мне сегодня! Я должен пройтись по нему, ты слышишь? Я должен! И никакая... никакая жалкая букашка, которая застряла в прошлом, мне не помешает!
Феликс сделал шаг вперёд, его тень накрыла Хёнджина.
— Я бросил тебя, потому что ты нищий ублюдок! — выкрикнул Феликс, и в его словах звенела не только злоба, но и отчаянная, истеричная попытка убедить в этом самого себя. — Понимаешь? Нищий! Без будущего! Без амбиций! Ты был мне просто ступенькой, которую я перешагнул! И я не позволю тебе отбросить меня назад!
Хёнджин, сидя на диване, медленно поднял на него глаза. Его лицо было каменной маской. Только резко сжатые челюсти и бесконечно глубокий, пустой взгляд выдавали бурю, пронесшуюся внутри. Он встал. Медленно, с неестественным спокойствием, выпрямился во весь рост, заставляя Феликса инстинктивно отступить на шаг.
Хёнджин не сказал ни слова. Ни одного звука. Прошёл мимо, плечом задев его плечо, и вышел из гримёрки. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.
Феликс остался один в оглушительной тишине, с дрожью в коленях и с эхом собственных жестоких слов, гулко отдававшихся в его пустой груди.
Словно ледяная вода окатила с головы до ног. Осознание пришло мгновенно и болезненно — он переступил черту. Слишком далеко зашел в своем ослепляющем гневе.
— Хёнджин!
Феликс рванулся за ним, выскочив из гримерки в полутемный коридор. Его босые ступни шлепали по холодному линолеуму. Он увидел удаляющуюся спину в идеально сидящем пиджаке — спину, которая никогда не поворачивалась к нему раньше.
— Хёнджин, прости! — его голос сорвался, звучал слабо и потерянно в пустом пространстве. — Я не хотел... я не это имел в виду...
— Я понял, — голос Хёнджина прозвучал грубо и со злостью.— Ты ничего не хотел. Со мной. Со всем этим. Всегда.
Хёнджин не стал ждать ответа. Развернулся и пошел прочь. Каждый его шаг отдавался гулким эхом по коридору.
~~~~~~
За кулисами царила напряженная тишина, разряженная лишь шепотом стилистов и щелчками камер издалека. Феликс, застывший в идеальной позе, был воплощением недосягаемого аристократизма Louis Vuitton: белоснежная рубашка, безупречные белые перчатки, штаны, облегающие каждый изгиб его стройного тела, как вторая кожа. Он дышал ровно, стараясь загнать подальше навязчивые мысли.
В нескольких шагах от него, прислонившись к стене, стоял Хёнджин. Его образ от Versache был дерзким контрастом — черный кожаный ремень, массивные украшения, взгляд, полный холодной уверенности. Хёнджин наблюдал за Феликсом, и в глубине его глаза тлели не огонём былой страсти, а ледяным пламенем обдуманной мести. Хёнджин знал, что следующий шаг разрушит не только этот выхолощенный момент, но, возможно, и карьеру того, кто когда-то предпочел славу их любви.
Прожекторы вспыхнули, заливая подиум ослепительным светом. Музыка набрала силу. Феликс вышел первым. Его шаги были легкими, лицо — бесстрастной маской. Феликс ловил восторженные взгляды и шепот публики. Хёнджин последовал за ним, его походка была тяжелее, властнее. Он шел, словно завоеватель, пришедший забрать свое.
Феликс, дойдя до конца подиума, замер на мгновение, позволил вспышкам окутать себя, и развернулся. На обратном пути их взгляды встретились. В глазах Феликса мелькнула тревога, но он прошел мимо, стараясь не смотреть.
И тут Хёнджин совершил то, ради чего пришел.
Хёнджин не просто подошел. Он настиг Феликса одним резким, уверенным движением. Его тяжелая рука обвила талию Феликса, прижав его к себе с такой силой, что тому перехватило дыхание. В глазах Феликса вспыхнул ужас, но прежде чем он успел что-либо понять, лицо Хёнджина приблизилось.
Этот поцелуй не был нежным. Он был захватом, заявлением, актом агрессии и обладания. Губы Хёнджина грубо прижались к его губам, без просьбы, без разрешения. Он целовал его так, словно хотел поглотить, стереть ту напускную невинность, что излучал образ LV. Это был поцелуй, полный гнева, боли и ядовитого торжества.
Феликс замер на секунду в шоке, а затем начал бить Хёнджина в грудь сжатыми в белых перчатках кулаками, безмолвно, отчаянно пытаясь вырваться из железных объятий. Но Хёнджин лишь сильнее впился в его губы, не обращая внимания на тычки. Вокруг них взорвался хаос — gasp публики, безумная трель затворов, крики организаторов. Но для Хёнджина в этот момент существовал только он — Феликс, его вкус, его страх, и сладкий, горький вкус долгожданной мести.
Словно отталкивая чумную заразу, Феликс вырвался из цепких объятий. Его губы, растерзанные и алые, дрожали. Он швырнул в сторону Хёнджина взгляд, в котором кипела такая ненависть и обида, что, казалось, воздух вокруг них зашипел. Не сказав ни слова, он развернулся и пошел прочь, убирая с лица предательские слезы, которые текли сами, смешиваясь с помадой.
С грохотом, от которого содрогнулись стены, Феликс ворвался в свою просторную гримерку, захлопнув дверь с такой силой, что стеклянная полка над зеркалом задрожала. Он стоял, тяжело дыша, его плечи ходили ходуном, а в ушах стоял оглушительный гул. В зеркале на него смотрел не идеальный амбассадор, а перекошенное от ярости и унижения лицо незнакомца.
С оглушительным криком, в котором смешалась вся его боль, он смахнул со стола всё — хрустальные флаконы духов, дорогую косметику, кисти. Всё полетело на пол с душераздирающим звоном битого стекла. Острый осколок впился ему в ногу.
— Ай! — вскрикнул Фелика, хватаясь за голень, по которой уже струилась алая кровь.
В этот момент дверь снова распахнулась. На пороге стоял Хёнджин. Его взгляд метнулся к Феликсу, к хаосу на полу, к кровавой ране на его ноге. На мгновение маска холодной мести сползла с его лица, уступив место инстинктивной тревоге.
— Феликс! Ты как? — Хёнджин резко шагнул вперед, протягивая руку.
— Не подходи! — Феликс отпрянул назад, как ошпаренный, прихрамывая. Слезы текли по его лицу ручьями, но голос был хриплым от ярости. — Ты специально, да?! Ты всё испортил! ВСЁ! Ты унизил меня на глазах у всего мира! Ты не должен был этого делать! Ты не должен был вообще здесь быть, ты понимаешь?!
— Я не должен был быть здесь? — голос Хёнджина зазвенел опасной сталью. Он сделал еще шаг, заставляя Феликса отступать вглубь комнаты, к осколкам. — А ты должен был уйти тогда? Без единого слова? Без причины?!
— Причина ЕСТЬ! — закричал Феликс так, что, казалось, лопнут барабанные перепонки. Его лицо исказилось в гримасе чистейшей ненависти. — И да, ты, черт возьми, не заслуживаешь ее знать! Ты никто! Ты просто ошибка, которую я стараюсь забыть!
— Ошибка? — Хёнджин фыркнул, но в его глашах вспыхнул тот самый огонь, что горел в них до мести. — Я стал твоей ошибкой только тогда, когда ты струсил! Кто я на самом деле, Феликс? Твой позор? Твой самый большой провал? Говори!
— Заткнись! — взревел Феликс, хватая с пола первый попавшийся под руку неразбитый флакон и швыряя его в Хёнджина. Тот увернулся, и стекло разбилось о стену, оставив на обоях темное мокрое пятно и тяжёлый аромат. — Убирайся к чёрту! Я ненавижу тебя! Я ненавидел тебя каждый день все эти два года! Ты меня уничтожаешь!
— Уничтожаю? — Хёнджин уже почти подошел к нему вплотную, не обращая внимания на осколки под ногами. — Я просто показал всем, кто ты на самом деле. Красивая обёртка и пустота внутри. Ты сбежал не от меня. Ты сбежал от себя. И сегодня я просто напомнил тебе об этом.
Хёнджин не отрывал взгляда от влажных, полных ненависти глаз Феликса. Казалось, он пытался прочесть в них ту самую тайну, что разлучила их два года назад.
— Да пошел ты, — выдохнул Феликс, и в его голосе уже не было прежней силы, лишь изможденная злость.
— Все сказал? — голос Хёнджина был низким, почти беззвучным, но от этого еще более опасным.
— Нет.
Но прежде чем Феликс успел что-либо добавить, железная хватка Хёнджина обвила его талию. В следующее мгновение он был на руках у того, который понес его, не обращая внимания на протесты, к кожаному дивану.
— Отпусти! Мне больно, ноге, мне... — Феликс барахтался, но его движения были слабыми, лишенными настоящей веры в победу.
Хёнджин грубо усадил его на диван и опустился перед ним на колени, его пальцы обхватили окровавленную лодыжку. Прикосновение было аккуратным, но в нем чувствовалась властная сила.
— Отпусти!
— Ты можешь заткнуться, Феликс, и помолчать? — это прозвучало не как просьба, а как приказ, обжигающий и не терпящий возражений.
Феликс резко замолчал. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд, полный немой злобы, впился в Хёнджина. Тот, не сводя с него глаз, продолжил. Его пальцы медленно, почти гипнотически, стали гладить икру Феликса, чувствуя под кожей напряжение каждой мышцы, и Феликс отвёл глаза. Затем рука Хёнджина поползла выше, к колену, к внутренней поверхности бедра, двигаясь с мучительно медленной уверенностью.
Феликс, который до этого смотрел в сторону, в свое отражение в разбитом зеркале, медленно повернул голову к Хёнджину. Тот уже был над его ухом, его горячее дыхание обожгло кожу.
— Ненавижу тебя, — прошипел Феликс, но его тело выгнулось навстречу прикосновениям.
— Ври дальше, — хрипло прошептал Хёнджин прямо в его ухо.
И в этот момент ладонь Хёнджина, грубо легла на пах Феликса, на явную, не скрываемый бугорок. Феликс издал громкий, прерывистый вздох, все его тело напряглось, как струна.
— Хёнджин! — голос Феликса прозвучал уже не со злостью, а с отчаянным предупреждением, смешанным с мольбой.
Но Хёнджин лишь сильнее, болезненно сжал член Феликса, и на этот раз Феликс не сдержался. Громкий, сдавленный стон вырвался из его груди, его голова запрокинулась назад, обнажая длинную шею, а глаза закатились, на мгновение потеряв фокус. Феликс был полностью во власти Хёнджина, и они оба это знали. Воздух в гримерке снова зарядился током, но на этот раз это было электричество не ненависти.
--
1887 слов.