Глава 11.
Утро пришло без спешки, словно остров сам решал, когда ему просыпаться. Кейтлин открыла глаза ещё до рассвета, не от тревоги, а от ощущения, будто что–то внутри неё держало сознание на поверхности, не позволяя провалиться глубже.
Она лежала неподвижно, глядя в потолок, считая трещины в дереве. Мысли были тихими, непривычно упорядоченными.
– Если ты думаешь, что я не чувствую тебя, ты переоцениваешь моё терпение.
– Если ты думаешь, что я собирался прятаться, ты переоцениваешь своё влияние, – отозвался знакомый голос.
Она всё–таки открыла глаза.
Питер стоял у стены, скрестив руки. Свет раннего утра делал его лицо резче, подчёркивал тени под глазами и знакомую хищную собранность. Его взгляд скользнул по комнате, задержался на ней дольше, чем требовалось, и только потом вернулся к её лицу.
– Ты не спала.
– Ты тоже, – парировала она, поднимаясь с кровати.
Он подошёл ближе. Не вплотную, ровно на то расстояние, где воздух между ними уже начинал ощущаться. Опасная дистанция. Осознанная.
– Я сплю, когда хочу, – сказал он, – ты не спишь, когда не можешь себе этого позволить.
Кейтлин приподняла бровь.
– Это забота или упрёк?
– Диагноз.
Она фыркнула, но взгляда не отвела. Их молчание затянулось, вязкое, насыщенное тем, что не требовало слов. Питер первым его разорвал.
– Сегодня ты со мной.
– Как романтично, – сухо отозвалась она, – прогулка под охраной?
– Не льсти себе. Я не доверяю острову, когда ты думаешь слишком много.
– А когда я думаю мало?
– Тогда я не доверяю тебе.
Он сказал это без улыбки. Честно. И именно это заставило её губы едва заметно дрогнуть.
– Ты всегда так прямолинеен по утрам? – спросила она.
– Только с теми, кто может стать проблемой.
– Или интересом?
– Ты любишь путать понятия, Джонс.
– Ты любишь не отрицать.
Пэн смотрел на неё долго. Слишком долго для безразличия.
– Ты плохо влияешь на мой здравый смысл, – наконец сказал он.
– А ты на мою осторожность.
– И что дальше? – спросила она, – ты будешь сидеть тут и сторожить меня, пока Динь колдует?
– Если потребуется.
– Даже ночью?
– Особенно ночью.
– Звучишь неоднозначно, – ехидная ухмылка украсила лицо Кейт.
Питер чуть склонил голову, разглядывая её улыбку, словно решая, стоит ли отвечать всерьёз или оставить всё как есть.
– Ты слишком внимательно слушаешь, – сказал он наконец.
– А ты слишком многое оставляешь между строк, – парировала Кейт.
– Между строк обычно находится самое важное, – сказал Питер, сделав шаг вперёд.
Теперь они стояли так близко, что Кейтлин чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубахи. Он медленно провёл пальцем по её запястью, ощущая под кожей лёгкую дрожь.
– Или самое опасное.
– Ты пытаешься меня напугать? – спросила она, не отступая.
– Нет, я пытаюсь тебя понять.
– А если не получится?
– Получится,–пальцы скользнули выше, к локтю, задерживаясь на сгибе, – я всегда добиваюсь того, чего хочу.
Его прикосновения были лёгкими, почти исследовательскими, но каждое движение отзывалось внутри горячей волной. Она знала, что это игра. Знакомый, опасный танец, где каждый шаг мог стать последним.
– И чего ты хочешь сейчас? – её голос прозвучал тише, чем она планировала.
Питер улыбнулся, медленно, почти лениво. Его зелёные глаза сузились, словно он высматривал что‑то в её глубине.
– Чтобы ты перестала думать, – прошептал он, касаясь её щеки тыльной стороной ладони, – хотя бы на минуту.
– Это сложно, – она закрыла глаза на секунду, чувствуя, как его тепло проникает под кожу, – особенно когда ты рядом.
– Потому что я отвлекаю?
– Потому что ты заставляешь думать о другом.
Его рука опустилась на её шею, большой палец провёл по линии челюсти. Движение было властным, словно он очерчивал территорию, которую уже считал своей.
– О чём, например? – он наклонился ближе, его дыхание коснулось её губ.
– О том, что ты слишком близко, – выдохнула Кейт, но не отодвинулась.
– А ты недостаточно, –рука легла ей на талию, уверенно, будто он давно имел на это право.
– Это плохая идея, – прошептала она, но её губы уже искали его.
– Ужасная, – согласился Питер.
И именно в этот момент что–то в сознании Кейтлин щёлкнуло.
Она отстранилась резко, не шагом, а всем корпусом сразу, будто между ними внезапно возникла невидимая стена. Его рука соскользнула с её талии, не успев удержать, и тепло, только что разливавшееся под кожей, мгновенно сменилось холодом.
– Хватит, – сказала она.
Голос прозвучал резко. Слишком резко.
– Что?
Кейтлин отвернулась, сделала пару шагов в сторону, будто ей срочно понадобилось пространство.
– Не надо, – добавила она, уже не глядя на него.
– «Не надо» чего именно? – спросил он, медленно.
Она замерла. Буквально на долю секунды, Кейтлин сама попыталась понять, что именно её так выбило. Но внутри было пусто. Ни слов. Ни причины. Только неприятное, тянущее ощущение, будто она слишком близко подошла к краю и даже не заметила этого.
– Этого, – сказала она наконец и неопределённо махнула рукой в его сторону, – всего этого.
Питер выпрямился. Его выражение изменилось, игривость ушла, уступив месту настороженности.
– Ты что–то перепутал, Пэн.
– Правда? – в его голосе скользнула опасная мягкость,–и что же именно?
– Контроль и… – она на секунду замялась, словно слово не находилось, – близость. Это разные вещи.
Он шагнул было вперёд, но она тут же подняла ладонь.
– Не подходи.
Питер остановился. Его глаза блеснули.
– Ты не выглядишь уверенной в том, что говоришь, – заметил он.
– Потому что я и не обязана быть уверенной, – отрезала Кейтлин, – достаточно того, что мне это не нравится.
– Тебе только что нравилось.
– А теперь – нет.
Она пожала плечами, будто речь шла о чём–то незначительном. Но пальцы, сжатые в кулак, выдавали напряжение.
– И ты не будешь спрашивать почему? – медленно произнёс Питер.
– Нет, – ответила она почти сразу.
И только потом добавила, чуть тише:
– Потому что я не знаю.
Это прозвучало неожиданно честно. И, возможно, именно поэтому между ними снова повисла тишина.
Питер медленно выдохнул.
– Ты сама сказала, что устала бояться.
– Я сказала, что устала бояться одна, – мягко, но чётко поправила она, – не путай это с желанием спрятаться.
Питер прищурился.
– И во мне ты видишь укрытие?
– В тебе я вижу силу, контроль и очень удобный способ заставить меня перестать принимать решения самой.
Молчание растянулось. Где–то снаружи прокричала птица, и этот звук показался неуместно громким.
– Ты снова возводишь стены, – сказал он наконец.
– Я возвращаю границы, – ответила Кейтлин, – есть разница.
Она повернулась к нему полностью, но так не подходила ближе.
– Сейчас мне нужно думать. Понимать. Не чувствовать, не тонуть, не цепляться. И уж точно не смешивать страх с… – она запнулась, подбирая слово, – с тем, что легко принять за опору.
Его губы дрогнули, но улыбка так и не родилась.
– Ты боишься привязаться.
– Я боюсь потерять себя, – спокойно сказала она,–а рядом с тобой это происходит слишком быстро.
Это было сказано без обвинения. И именно поэтому ударило сильнее.
Питер смотрел на неё долго, изучающе, будто видел впервые. Потом кивнул – один раз, коротко.
– Хорошо, Джонс.
Он сделал шаг назад, возвращая между ними холодный воздух.
– Тогда будет по–твоему, – продолжил он, – пока ты не передумаешь.
– Я могу и не передумать, – сказала она.
– Можешь, – кивнул он, – но ты всегда передумываешь. Твое любопытство рано или поздно возьмет вверх над разумом.
Это было сказано без упрёка. Скорее как констатация факта.
Он повернулся к двери, но остановился, не глядя на неё.
– Сегодня ты не выходишь за пределы лагеря.
– Я и не собиралась.
– Это не вопрос, – уточнил он.
– Тогда мы поняли друг друга.
Питер усмехнулся уголком губ.
– Не уверен. Но это не мешает нам работать дальше.
Он вышел, оставив после себя странное ощущение: будто он забрал с собой часть напряжения, но оставил крючок тонкий, незаметный, за который потом обязательно дёрнет.
Кейтлин медленно выдохнула и только сейчас поняла, что всё это время стояла, сжимая пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.
Она опустилась на край кровати.
«Контроль и близость – разные вещи», – повторила она про себя, как мантру.
Ни того, ни другого она ощущать не хотела.
День тянулся вязко.
Кейтлин старалась занять себя чем угодно: помогала мальчишкам с оружием, сортировала припасы, даже согласилась на тренировку с Реем, лишь бы не оставаться наедине с мыслями.
– Ты сегодня дерганая, – заметил Рей, уклоняясь от её удара.
– Я всегда такая.
– Нет, – он нахмурился, – сегодня ты бьёшь невпопад.
Она остановилась, тяжело дыша.
– Ты слишком много говоришь.
– А ты слишком много думаешь, – закончил Рей, опуская деревянный клинок, – это… непривычно.
Кейтлин усмехнулась криво и провела тыльной стороной ладони по лбу, стирая пот.
– Запишем в список чудес острова. Где–нибудь между летающими детьми и твоей внезапной проницательностью.
Рей фыркнул, но взгляд его остался внимательным.
– Это из–за новенького? Или… – он запнулся, будто выбирая, стоит ли продолжать, – или из–за Пэна?
Кейтлин замерла на долю секунды. Ровно настолько, чтобы выдать себя.
– Ты задаёшь слишком личные вопросы, – ответила она, поднимая клинок.
– Значит, попал, – довольно отметил Рей и снова встал в стойку, – расслабься, я не лезу. Просто… ты выглядишь так, будто внутри тебя идёт война.
– Настолько плохо выгляжу? – саркастично сказала Кейт и пошла в атаку.
На этот раз удар был точным. Рей едва успел блокировать, отступив на шаг.
– Вот! – рассмеялся он, – так гораздо лучше.
Они ещё немного потренировались, но Кейтлин быстро выдохлась. Не телом, головой. Мысли снова и снова возвращались к утру, к его голосу, к тому, как легко он отступил.
– Я на сегодня всё, – сказала она, опуская оружие.
Рей кивнул, не настаивая.
– Если что, я буду у костра.
Кейтлин ушла, не оглядываясь.
Она направилась к своему домику, но у порога остановилась. Мысль о четырёх стенах, которые будут давить на неё тишиной, казалась невыносимой. Вместо этого она свернула к тропинке, ведущей к небольшому обрыву над лагерем.
Она уселась на краю, свесив ноги. Ветер с моря был резким и холодным, но он приносил с собой чистоту, выдувая из головы лишний шум.
Шаги позади неё прозвучали не как тихое приближение, а как чёткое, без попытки скрыться, объявление о себе. Она не обернулась.
– Место занято, – бросила она в пространство.
– На моём острове все места мои, – отозвался Питер.
Он подошёл и встал сбоку, отмечая присутствие.
– Особенно те, где ты прячешься от мыслей.
– Я не прячусь. Я думаю.
– Вот потому–то я и здесь. Твоё думанье имеет обыкновение заканчиваться плохо.
Кейтлин стиснула зубы. Его голос был ровным, но в нём сквозила знакомая, стальная уверенность. Он не просил разрешения. Он констатировал факт своего права быть где угодно.
– Я всё сказала утром, – произнесла она, глядя перед собой.
– И я услышал, – ответил он, – я просто не согласился.
Он, наконец, сел. Их плечи почти соприкасались. Он вторгся в её пространство легко и без колебаний, как хозяин, занимающий своё кресло.
– Ты говорила о границах, – продолжил он, его голос приобрёл низкий, изучающий оттенок, – интересная концепция. Но на этом острове границы определяю я. И я решаю, когда их уважать, а когда переступить.
– Значит, утреннее отступление было просто жестом? – в голосе Кейтлин зазвучала жёсткость.
– Жестом? Нет, – он повернул к ней голову, и в сумерках его глаза светились холодным зелёным огнём, – это была перегруппировка сил. Ты отбила одну атаку. Не более того.
Его слова ударили по ней, как пощёчина. Честные, лишённые даже намёка на сантименты. В них не было ни терпения, ни уважения к её выбору. Была только непоколебимая воля и стратегия.
– Так что же, теперь осада? – спросила она, чувствуя, как внутри всё сжимается от знакомого, едкого смешения страха и вызова.
– Осада подразумевает пассивность, – Питер усмехнулся, коротко и без тепла, – я не собираюсь ждать, пока ты сама сдашься. Я просто… изменю условия игры. Сделаю так, что твои стены станут невыгодными. Неудобными. Пока ты сама не захочешь их снести.
– Зачем? – вырвалось у Кейтлин, и в этом слове был и гнев, и недоумение, – чтобы доказать свою власть?
– Власть не нуждается в доказательствах. Она просто есть, – он отломил травинку и запустил её в пропасть, – ты – вызов. Загадка. Нечто, что не подчиняется. И я возьму то, что не подчиняется, и сделаю своим. Потому что могу. Это единственная причина, которая когда–либо что–либо значила.
Никакой романтики. Никакого признания её ценности как личности. Только чистое, хищное желание обладания. Покорения. Именно таким она его и знала.
Кейтлин резко встала. Ей нужно было пространство. Дистанция от этого неумолимого давления.
– Ты не получишь того, чего хочешь, если я не захочу, – сказала она, глядя на него сверху вниз, хотя и понимала всю шаткость этой позиции.
Питер не торопясь поднялся. Он сделал шаг вперёд, заставляя её отступить к самому краю обрыва.
– О, Джонс, – прошептал он, и в его голосе зазвучала сладостная, ледяная убеждённость, – ты уже хочешь. Просто ещё боишься себе в этом признаться. И я с огромным удовольствием помогу тебе этот страх преодолеть. Не силой. Проще. Я сделаю так, что всё остальное станет настолько невыносимым, что поражение покажется тебе единственным разумным выходом.
Он не тронул её. Он даже не протянул руку. Он просто стоял, заполняя собой всё её поле зрения, всё пространство. И в этом была сила пострашнее любого прикосновения.
– Динь закончит зелье завтра, – сменил он тему так же резко, как и начал этот разговор.
Его взгляд стал острым, деловым.
– Ты будешь рядом, когда я войду в сон к этому… Кевину. Не как участник. Как наблюдатель. Ты увидишь, что значит иметь дело с такими силами. Увидишь, что происходит с теми, кто пытается играть против меня или вокруг меня. Это будет хорошим уроком.
– А если я откажусь? – бросила она в последней попытке сохранить видимость контроля.
– Тогда урок будет другим, – он улыбнулся, – и, полагаю, гораздо менее приятным. Для всех, кого ты случайно можешь задеть, пытаясь мне перечить.
Он дал словам повиснуть в воздухе, отчётливой и недвусмысленной угрозой. Он играл грязно. Он всегда играл грязно, когда это было эффективно.
– Я ненавижу тебя, – выдохнула Кейтлин, и в этих словах была вся её сломленная ярость.
– Знаю, – равнодушно ответил Питер, уже поворачиваясь, чтобы уйти.
Он добился своего – выманил её из укрытия, обозначил новые правила. Дальнейшее было делом техники.
– Ненависть неплохое начало. Гораздо интереснее равнодушия. Спокойной ночи, Джонс.
Он ушёл, растворившись в сгущающихся сумерках так же быстро и бесшумно, как появился. Кейтлин осталась стоять на краю, дрожа от унижения и бессильного гнева. Он не отступил. Он никогда не отступал. Он просто перешёл к следующему ходу, оставив её с ощущением, что все её границы, все её «нет» всего лишь хрупкие преграды, которые он разобьёт, когда сочтёт нужным.
И самое страшное было не в его жестокости. А в том, что где–то в самой глубине, под всеми слоями страха и гнева, таилась тёмная, предательская искра любопытства. Что он сделает? Какую ловушку поставит? И выдержит ли она на этот раз?
Она повернулась и медленно пошла к лагерю, к свету костров, которые вдруг показались ей не убежищем, а клеткой с прозрачными стенами. А он, где бы он ни был, уже строил следующие планы. Потому что игра была далека от завершения. Она только начиналась по–настоящему.
Кейтлин шла, не чувствуя под ногами земли. Слова Питера звучали в голове как тяжёлый, мерный бой барабана, задающий ритм этой новой, извращённой реальности, в которую он её загнал. Свет костров в лагере уже был виден сквозь деревья, клочья тёплого, обманчивого света, обещающего общину и покой. Теперь она видела в них иное: золотистые прутья.
Рей что–то рассказывал у большого костра, размахивая руками, и вокруг него взрывались взрывы хохота. Его фигура – открытая, шумная, простая – вдруг показалась ей невероятно далёкой. Его мир состоял из тренировок, подколов и простой верности Пэну.
Она обошла поляну стороной, по самому краю света, стараясь слиться с тенями. Ей не хотелось отвечать на вопросы, видеть любопытные взгляды. Не хотелось, чтобы кто–то, даже добродушно–бесхитростный Рей, заметил дрожь в её руках.
Но к ней уже шёл Феликс. Капитан двигался с тихой, неспешной уверенностью, и от этого уклониться было невозможно. Он остановился перед ней, блокируя путь к её хижине.
– Он сказал, что ты будешь здесь, – произнёс Феликс без предисловий.
Его взгляд скользнул по её лицу, будто считывая с него строки только что произошедшего разговора. В глубине его голубых глаз мелькнуло совершенно явное сожаление и беспокойство, но тут же скрылось за железной дисциплиной. Видимо ему все же досталось.
– И сказал, что с завтрашнего утра ты не покидаешь дом без меня или его.
Это не был вопрос. Даже не приказ в привычном смысле. Это было донесение. Констатация нового порядка вещей.
– Уже сообщили, – скривилась Кейтлин, пытаясь в голосе звучать усталостью, а не горечью, – можно я пройду? Мне нужно отдохнуть.
Феликс слегка наклонил голову, но не уступил дорогу сразу.
– Кевина, разместили в старой кладовой у скалы. Под охраной, – добавил он, словно это могло её заинтересовать.
И, видя, как её взгляд на мгновение заостряется, продолжил:
– Пэн сказал, завтра будет необходимость с ним поработать. Мне поручено обеспечить... невмешательство.
«Невмешательство». Какой мягкий, безобидный термин для того, чтобы держать в изоляции.
– Понимаю, – выдавила она.
– Сомневаюсь, – тихо произнёс Феликс, – но твоё понимание и не требуется. Требуется твоё повиновение и спокойствие. Чем меньше волнения, тем проще будет всем.
Он наконец отступил в сторону, давая ей пройти. Кейтлин кивнула и быстро прошла мимо, чувствуя его взгляд у себя в спине. Она знала, что Феликс не станет обсуждать приказы Пэна. Он был идеальным солдатом: преданным, эффективным и абсолютно лишённым сантиментов.
Дверь закрылась за ней с глухим стуком. Тишина внутри была оглушительной. Она прислонилась спиной к грубым деревянным доскам и закрыла глаза, пытаясь заглушить хаос внутри. Но вместо тишины в ушах снова зазвучал его голос: «Я сделаю так, что всё остальное станет настолько невыносимым, что поражение покажется тебе единственным разумным выходом».
Что «всё остальное»? Изоляцию? Давление через других мальчишек? Или что–то более изощрённое, что ударит по её самым уязвимым местам – по её страху за тех немногих, к кому она начала испытывать что–то вроде привязанности? По её желанию узнать правду о себе?
Она медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Холод от деревянных половиц просачивался сквозь ткань, но она его почти не чувствовала. Внутри было холоднее.
«Ты уже хочешь. Просто ещё боишься себе в этом признаться».
Ненависть к нему в эту секунду была таким же ярким, жгучим пламенем, как и в момент, когда она произнесла эти слова на краю обрыва. Но под ней, в самом низу, змеилось что–то тёмное и липкое. Стыд. Потому что в его словах была доля истины. Он был проводником в мир, где правила были жестокими, но честными. Где не было места полутонам и самообману. И в этом был страшный, запретный магнетизм.
Она потянулась к кровати, но не легла. Села на край, уставившись в темноту за окном. Луна скрылась за облаками, и лагерь погрузился в глубокий, почти неживой мрак.
В этой тишине она явственно ощущала его присутствие. Не физическое. Не звук шагов или дыхания. Это было тонкое изменение в самом воздухе, в давлении на барабанные перепонки. Он был где–то рядом. Наблюдал. Не для того, чтобы заговорить или войти. Просто чтобы напомнить: границы – это иллюзия. Твоё убежище – моя территория. Твой покой – моя милость.
Кейтлин стиснула зубы, и в горле встал ком. Слёз не было. Была только та самая холодная, ясная ярость, которую он в ней так ценил. Она поймала себя на мысли, что представляет, как эта ярость обретает форму, как тьма под её кожей отзывается на вызов, становясь острее, опаснее. Может, в этом и был его расчёт? Не сломить её сопротивление, а превратить его во что–то иное? Выковать из её страха и гнева оружие, которое затем можно будет обратить против неё же или против её врагов?
Она лягнула ногой в ножку кровати. Глухой удар отозвался в тишине, слишком громкий. На миг ей показалось, что из темноты за окном донёсся тихий, одобрительный смешок. Или это был просто ветер в ветвях.
Неважно.
Кейтлин наконец лёгла, уставившись в потолок. Сон не шёл. Но и паника отступила, сменившись странным, почти мирным оцепенением. Тьма за окном уже не казалась такой враждебной. Она была просто игровым полем.
А где–то в этой тьме, невидимый, но ощутимый, Питер Пэн улыбался. Первый ход был за ним. Он с нетерпением ждал её ответа. Потому что в этой игре, какой бы опасной она ни была, он наконец–то нашёл себе равного партнёра. И от этого становилось только интереснее.
Кейтлин лежала неподвижно, слушая, как ветер шепчет что–то на языке сосен. Имя Темного мага, которое она с детства знала из страшных лесных сказок, теперь обрело плоть и голос. Румпельштильцхен. Прядильщик соломы в золото, скупщик душ, мастер сделок, где мелкий шрифт всегда писался кровью. Он не был абстрактным злодеем. Он был хитростью, воплощенной в человеке, чьи желания были извилисты, как лесные тропы, а цена за их исполнение всегда выше, чем можно было себе представить.
Если он заинтересовался ею, то не из праздного любопытства. Это пахло одной из его сделок, только масштабом больше обычного. Что он мог хотеть обменять? Что он потерял и теперь стремился вернуть любой ценой?
Мысли медленно вращались в голове, как шестеренки в сложном механизме. Питер знал его. Она уловила это в его реакции. Не просто знание легенд, а личное, острое узнавание. Всплыли обрывки старых разговоров, слухов, которые витали среди Потерянных. Питер Пэн и Тёмный маг. Они не были врагами в привычном смысле. Скорее, противоположными силами, которые издавна наблюдали друг за другом через пропасть своих миров, время от времени совершая вылазки на чужую территорию. Питер – хаос, свобода, вечное «сейчас». Румпельштильцхен – порядок, контроль, бесконечная игра в «потом». Они были двумя сторонами одной монеты, которую сама вселенная не решалась подбросить.
И она, Кейтлин, оказалась между ними. Но чтобы сопротивляться, нужно было знать правила. А правила игры с Тёмным магом диктовал он сам, ровно как и Пэн диктовал свои.
Она лежала в темноте, вслушиваясь в шёпот острова, когда воздух в комнате сдвинулся, сгустился вокруг него, наполнился напряжённой тишиной. Кейтлин не пошевелилась, только глаза открылись, уставившись в потолок. Она знала, что он там. Чувствовала каждую частицу пространства, которую он теперь занимал.
– Ты не спишь, – голос был тихим, ровным, лишённым интонаций.
– Ты следишь.
– Я наблюдаю. Есть разница.
Он оторвался от стены и сделал несколько неслышных шагов вперёд, останавливаясь у окна. Лунный свет, пробившийся сквозь облака, упал на его профиль, выхватив из мрака высокие скулы и твёрдую линию губ.
– Уйди, – ответила она, не поворачивая головы. В её голосе была усталость, но под ней звенела сталь.
– Ты знаешь, что я этого не сделаю.
Мягкие, неспешные шаги. Он приближался к кровати. Она чувствовала его взгляд на себе, скользящий по линии плеча, шеи, лица.
– Я сказала, уйди, – повторила она, и на этот раз сталь вышла на поверхность, окрасив каждый звук.
Он остановился у самого изголовья. Его силуэт загораживал слабый свет от окна.
– Ты весь день отгораживалась стенами, Джонс. Пряталась за Феликсом, за делами, за этой своей холодной яростью. Но все это принадлежат мне, и твои стены ничто.
Его рука протянулась, чтобы коснуться её волос, разбросанных по подушке. Она рванулась, откатилась к стене, вскочила на колени, приняв оборонительную позу. Глаза в темноте горели ненавистью.
– Не трогай меня.
Его рука замерла в воздухе. Он медленно выпрямился, и в его позе появилось что–то угрожающее.
– Это ещё что за игра? – спросил он, и в голосе впервые прозвучало лёгкое раздражение, – утром ты была сломлена. Готова была принять утешение. А теперь снова строишь из себя крепость?
– Это не игра! – выкрикнула она, и голос её сорвался, выдав всю накопленную ярость и унижение, – это я! И я не хочу, чтобы ты меня касался! Не хочу твоего утешения, твоих игр, твоего… твоего контроля! Ты взял всё остальное! Оставь мне хоть это!
Он сделал шаг вперёд. Быстрый, резкий. Наклонился, упершись руками в матрас по обе стороны от её ног, загоняя её в угол у стены.
– Оставлю? – прошипел он, и его лицо, освещённое теперь полосой лунного света, исказила холодная, безжалостная усмешка, – нет, Джонс. Ты здесь, на моём острове. Ты моя. Твой страх, твой гнев, твоё сопротивление – всё это моё. И если я захочу взять больше, я возьму. Потому что могу.
Он был так близко, что она чувствовала тепло его тела, запах сосны и дикой магии. Его дыхание обжигало её лицо. Кейтлин смотрела на него снизу вверх.
– Убери руки, Пэн.
Он не двинулся. Его лицо было слишком близко. Дыхание касалось её кожи.
– Ты пытаешься играть в храбрость? – спросил он.
– Нет, – ответила она, – я просто не следую твоему сценарию.
Его пальцы сильнее впились в матрас.
– Ты понимаешь, что я могу заставить тебя?
– Понимаю.
– И?
– Не хочешь.
Пауза. Очень короткая.
– С чего ты взяла?
– Если бы хотел – уже сделал бы.
Его пальцы медленно сжались. Дерево кровати тихо скрипнуло под давлением.
Он чуть наклонился ближе. Их лица разделяли сантиметры.
– Я не боюсь тебя так, как все остальные, – продолжила она тихо, – но и не пытаюсь бороться.
Её дыхание касалось его губ.
– Все остальные реагируют правильно, – продолжала она, – их можно просчитать, напугать, заставить. А меня нет.
– Именно.
И это прозвучало резко. Почти зло. Но злость была направлена не на неё.
Его взгляд скользнул по её лицу, словно он пытался найти там ответ, который не нравился ему самому.
– Ты даже не понимаешь, почему это меня бесит, – сказал он.
– Отчего же? Понимаю.
Он медленно выдохнул. И впервые за всё время давление в его позе стало не направленным на неё, а сдерживающим его самого.
– Потому что тебе это нравится, – сказала она.
– Мне нравится, что ты не прогибаешься. Что не реагируешь так, как должна. Что смотришь на меня без этой присущей всем остальным дрожи или покорности.
Он наклонился ближе, лоб почти коснулся её.
– Ты мне чертовски интересна, Джонс.
Он смотрел на неё так, будто видел редкость, с которой не знал, что делать.
– Ты заставляешь меня менять правила, – сказал он.
– Ты можешь не менять.
– Не могу.
И это прозвучало абсолютно честно.
Их дыхание смешивалось.
Он всё ещё нависал над ней. Всё ещё перекрывал выход. Всё ещё держал её в углу. Но теперь это уже не было простой демонстрацией силы. Это было удержанием момента.
– Ты ошибаешься в одном, Джонс.
– В чём?
– Ты думаешь, что не играешь по моим правилам, – он медленно выпрямился.
Давление исчезло, но ощущение его близости нет.
– А на самом деле ты делаешь игру для меня интересной.
Он отступил на шаг. Почти лениво, так, будто это решение далось ему легко. Но Кейтлин, кажется, достаточно хорошо начала чувствовать его, чтобы не поверить в эту лёгкость.
Воздух между ними вернулся. Холодный. Трезвый.
Но тело всё ещё помнило тепло его присутствия слишком отчётливо.
– Спи, – сказал Питер тихо.
Она не легла. Осталась сидеть, упираясь спиной в стену, глядя на него в темноте.
– Ты правда думаешь, что я смогу? – спросила она.
– Нет, – спокойно ответил он, – но ты всё равно попытаешься.
Он развернулся к окну, и на секунду его силуэт снова стал просто тенью на фоне слабого лунного света.
Тишина вновь заполнила комнату.
Кейтлин медленно спустила ноги с кровати на пол и поднялась.
Он обернулся к ней. Его глаза в темноте уже не казались хищными. В них было что–то внимательное. Сосредоточенное.
– Ты боишься не меня, – сказал он.
– Не начинай.
– Ты боишься того, что рядом со мной перестаёшь себя контролировать.
Она замерла.
– Это не страх. Это здравый смысл.
– Нет, – покачал он головой, – здравый смысл – это держаться подальше. А ты не держишься.
Её губы приоткрылись, но слов не нашлось.
Он сделал шаг к двери.
– Ты злишься, – бросила Кейт в темноту.
– Да.
– На меня?
– На себя, – его слова прозвучали неожиданно просто.
– Почему?
– Ты заставляешь меня хотеть то, что я обычно просто беру, – он развернулся и двинулся в ее сторону.
Медленно. Спокойно. Пока не остановился совсем близко, на той самой опасной дистанции, где дыхание уже ощущается кожей.
Кейтлин чувствовала, как напряжение снова поднимается по позвоночнику. Не страх и не злость. Ожидание.
– Я не трогаю тебя, – тихо сказал он, – ты сама решаешь, будет ли между нами расстояние.
Она сглотнула. Её пальцы едва заметно дрогнули.
И именно это его взгляд уловил мгновенно.
– Видишь? – почти шёпотом произнёс он.
– Замолчи.
– Ты злишься не потому, что я рядом. А потому что хочешь, чтобы я был ещё ближе.
Сердце ударило так сильно, что она сама это услышала.
– Ты самодоволен, Пэн.
– Я наблюдателен.
Он медленно поднял руку, остановив ладонь в сантиметре от её щеки. Не касаясь. Просто очерчивая контур тепла, что исходил от её кожи.
– Ты наблюдаешь за тем, что не сможешь контролировать, – выдохнула Кейтлин, но не отклонилась.
Её тело застыло в противоречии, и каждая мышца была готова к отступлению, но само сердце, казалось, билось в такт его дыханию.
Его пальцы наконец коснулись её нижней линии подбородка невесомым движением, заставляя её поднять лицо. Прикосновение было таким лёгким, но оно прожигало кожу, как раскалённый металл.
– Что ты делаешь? – прошептала она, и в её голосе не было прежней твёрдости, только хриплый шёпот, в котором смешались вызов и мольба.
– Даю тебе выбор, – ответил он, не отводя пальцев, – отстраниться или остаться. Но помни, если останешься, это будет твой шаг. Твой выбор. И тогда ты больше не сможешь обвинять меня в том, что я взял силой то, что ты дала сама.
Он был хитер. Он подменял правила, маскируя давление под свободу. И она видела это. Чувствовала каждую ниточку его ловушки. Но также чувствовала, как внутри всё сжимается и разжимается в странном, незнакомом ритме.
Кейтлин не отстранилась. Она закрыла глаза на секунду, словно пытаясь собрать остатки воли. Но когда открыла их снова, взгляд был направлен прямо в его зелёные, почти светящиеся в темноте глаза.
– Я не обвиняю, – сказала она, но голос дрогнул на последнем слоге.
Его губы тронула медленная, хищная улыбка.
– Лжешь, – прошептал он и опустил голову.
Расстояние между их лицами сократилось до предела. Дыхание смешалось. Он не целовал её. Он просто держал её в этой точке кипения, где каждое движение, каждый вздох был обоюдным вызовом.
– Ты хочешь, чтобы я это сделал, – сказал он.
– Я хочу понять, почему ты этого ещё не сделал, – выпалила она, и её собственные слова отозвались внутри жаркой, постыдной волной.
Питер замер. Его глаза сузились, изучая её лицо, как будто ища последний признак сопротивления. Но она не отводила взгляд. Она дышала им, этим опасным, невыносимым сближением.
Питер выдохнул короткий, почти беззвучный смешок.
– Потому что, – его голос стал тихим, вибрирующим от сдержанной силы, – если я это сделаю сейчас, это станет просто вторжением. А я хочу, чтобы ты отдала. Чтобы ты перестала прятаться за вопросами и гневом. Чтобы в твоих глазах не было вызова, было признание.
– Признание чего? – её шёпот сорвался, губы непроизвольно дрогнули, почти коснувшись его.
– Что ты хочешь этого не меньше меня.
Его рука, всё ещё лежавшая у её подбородка, сдвинулась, большой палец провёл по её нижней губе. Движение было медленным, намеренным, оставляющим после себя жгучую полосу. Кейтлин вздрогнула, но не отпрянула. В груди что–то оборвалось и упало вниз, в самое нутро, разливаясь тяжёлым, тёплым пульсом.
– Я не признаюсь, – выдохнула она, но её тело говорило иначе.
Шея выгнулась, подставляя горло его взгляду, спина выгнулась, прижимая ее к его груди.
– Тебе и не нужно говорить, – прошептал он, и наконец стёр последнюю границу.
Поцелуй не был нежным. Он был захватом. Точное, безжалостное, честное утверждение его власти. Его губы прижались к её губам с такой уверенной силой, что у неё перехватило дыхание. Его язык коснулся её, исследуя, заявляя права. Вкус его был острым, диким, как сам остров, отдавая металлом.
Кейтлин издала короткий, заглушённый звук. Её руки, которые до этого были сжаты в кулаки у боков, сами потянулись вверх. Пальцы впились в ткань его рубахи на плечах, не отталкивая, а цепляясь, как будто в мире осталась только эта точка опоры.
Он ответил на это движение немедленно. Его руки скользнули с её лица, одна обвила её талию, прижимая её к себе так плотно, что она почувствовала каждый мускул его тела, каждую жёсткую линию. Другая рука вцепилась в её волосы у затылка, откидывая её голову назад, углубляя поцелуй, делая его безвозвратным. В нём не было ласки, было поглощение. Жажда. Желание, которое так долго держали в узде и которое теперь прорвалось, холодное и неумолимое, как горный поток.
Он захватывал её губы жестоко, безжалостно. Он просто брал, утверждал, маркировал. Его язык грубо проник в её рот, его зубы царапали её губы. Она попыталась ответить с той же силой, но он был быстрее, сильнее, абсолютнее. Его рука, всё ещё впивавшаяся в её талию, удерживала её на месте с силой, не оставлявшей пространства для манёвра.
Когда он оторвался, её губы горели, а дыхание свистело в горле.
– Не двигайся, – приказал он, и в этих двух словах было столько абсолютной, ледяной уверенности, что её тело подчинилось на мгновение прежде, чем ум успел возмутиться.
Он наблюдал за ней, изучая её лицо, ища признаки паники, сопротивления. Удовлетворение мелькнуло в его глазах, когда он их не нашёл. Была только ярость. Кипящая, безмолвная ярость, которая делала её взгляд ещё острее.
– Хорошо, – произнёс он тихо, почти для себя.
Пальцы впились в ткань её рубашки и рванули вниз. Раздался резкий треск рвущейся материи. Холодный воздух ударил в обнажённое плечо и часть груди. Она ахнула, и её тело дёрнулось в попытке вырваться, но его хватка была как стальной капкан.
– Тише, – сказал он спокойно.
Его взгляд скользнул по обнажённой коже с холодным, оценивающим интересом, как будто он изучал новую территорию, которую только что аннексировал.
– Всё, что принадлежит мне, должно быть мечено, – сказал он без тени смущения.
Его пальцы коснулись обнажённой ключицы, лёгкое, почти невесомое прикосновение, контрастирующее с жестокостью, которую он только что проявил.
– Так проще. И тебе, и другим.
Он наклонился, и его губы коснулись её плеча в том же маркирующем жесте. Зубы сомкнулись на коже, не сильно, чтобы прокусить, но достаточно, чтобы оставить тёмный, болезненный след, который будет держаться днями. Она вздрогнула, но не закричала. Сжала свободную руку в кулак так, что ногти впились в ладонь.
Он отстранился, оценивая свою работу. След был отчётливым, тёмным на её бледной коже.
– Теперь, – сказал он, всё ещё держа её за затылок, – о выборе. Ты хотела выбора? Я дам тебе его.
Он ослабил хватку и отпустил ее волосы. Другой рукой он взял её за подбородок, заставив смотреть прямо на себя.
– Ты можешь попытаться вырваться. Можешь кричать. Можешь плюнуть мне в лицо, – его голос был тихим, ровным, но каждое слово било по ней, как удар хлыста, – но если ты это сделаешь, я приму это как отказ от всех негласных правил, которые пока что удерживали меня от того, чтобы просто взять то, что я хочу. Если ты выберешь бой, он будет вестись по моим правилам. И по ним у тебя нет шансов.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
– Или, – продолжил он, и его палец медленно провёл по её разорванному вороту рубашки, касаясь края обнажённой кожи, – ты останешься неподвижной. Ты примешь это. Не как поражение, а как... понимание. Понимание того, как здесь всё устроено. Кто здесь главный. И тогда, – его губы тронула холодная, безрадостная усмешка, – тогда я, возможно, буду считать, что сегодняшнего урока достаточно. И оставлю тебя в покое. До следующего раза.
Это не был выбор. Это был ультиматум, замаскированный под милость. Капитуляция под видом перемирия.
Кейтлин смотрела на него, и в её глазах бушевала буря. Унижение жгло изнутри. Бессильная ярость сводила челюсти. Она видела ловушку. Видела, что любое движение сейчас будет использовано против неё с беспощадной эффективностью.
Она медленно расслабились в его хватке, прекратив сопротивление.
– Я поняла, – сказала она.
Её голос был тихим, но не сломленным. В нём была ледяная, мрачная решимость.
Он смотрел на неё долго, изучающе. Искал насмешку, скрытый вызов. Но она опустила глаза, не в знак покорности, а чтобы скрыть тот огонь, который он мог в них увидеть.
Удовлетворение, наконец, появилось в его взгляде. Он добился того, чего хотел. Не её тела, не её крика, а этого молчаливого принятия его власти. Принятия его правил.
Он отпустил ее, отступив на шаг.
– Хорошо, – сказал он, и в его голосе снова появилась та привычная, плоская интонация, будто ничего экстраординарного не произошло, – значит, урок усвоен. На сегодня.
– Разберись с этим, – бросил он, кивнув на её разорванную одежду, – или выбрось. Феликс выдаст тебе новую.
Он вышел, закрыв за собой дверь.
Кейтлин осталась стоять, дрожа от сдерживаемых эмоций. Лёгким движением пальцев коснулась тёмного цветка на плече. Его магия, которую он оставил на ней вместе со следом от своих зубов, отозвалась на ее прикосновение легким покалыванием.
Он думал, что сломал её волю, что заставил принять его правила. Он ошибался. Она просто научилась лучше прятать кинжалы. И находить у него слабые места. А они, как она только что поняла, глядя на след его зубов на ее плече, у него всё–таки были.
Игра продолжалась. Но теперь она знала цену ходов. И была готова платить. Чтобы однажды заставить платить его.