Глава 19
Сынмин узнал о случившемся от Банчана. Тот позвонил ему, голос его был усталым, но твердым: «Хёнджин в больнице. Вытащил его из той клиники. Жив, но едва. Если хочешь увидеть — приезжай».
Сынмин положил трубку и долго стоял у окна, глядя на город. Перед его глазами стояло лицо Хёнджина — искаженное яростью, с пистолетом в руке. Но теперь к этому образу добавлялся другой — бледный, беспомощный, угасающий в стерильной палате. Ненависть, кипевшая в нем, вдруг уступила место чему-то острому и тяжелому. Не жалости. Скорее, горькому пониманию. Они все были продуктом этого жестокого мира, просто ломались по-разному.
Он зашел в магазин, купил корзину дорогих, почтительных фруктов — идеальный манго, виноград без косточек, спелую хурму — и бутылку гранатового сока. Жест, лишенный его обычной циничности.
В палате было тихо. Хёнджин лежал, повернув голову к окну, но взгляд его был пустым, будто он не видел солнечного света. Он был похож на изящную, но разбитую фарфоровую куклу. Даже дыхание его было почти неслышным.
Сынмин поставил корзину на тумбочку. Звук заставил Хёнджина медленно повернуть голову. Его глаза, тусклые и безжизненные, с трудом сфокусировались на госте. В них не было ни удивления, ни страха. Лишь апатия.
— Привез тебе гостинцев, — голос Сынмина прозвучал непривычно грубо, будто он стеснялся собственной неуместной попытки заботы. — Выглядишь, конечно, дерьмово.
Хёнджин слабо улыбнулся уголком губ. Это было жалкое подобие улыбки.
—А ты ждал, что я буду сиять, как новенький?
Сынмин подошел ближе, сел на стул у кровати. Он смотрел на Хёнджина, на вены на его тонких руках, на синеву под глазами.
—Банчан рассказал, — сказал он прямо. — Что они с тобой там сделали.
Хёнджин отвел взгляд.
—Я сам этого хотел. В каком-то смысле. Я хотел, чтобы всё прекратилось.
— Прекратиться — это легко, — отрезал Сынмин. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные. — Сложнее — прожить это. Выжить. И заставить всех этих ублюдков, которые тебя сломали, сожалеть о том, что они вообще родились.
Хёнджин смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. Туман начал понемногу рассеиваться.
— Я… я чуть не убил тебя. И его, — прошептал он. — Феликса.
— Да, — согласился Сынмин без тени снисхождения. — Чуть не убил. Но не убил. И знаешь что? — Он наклонился вперед, его взгляд стал острым, как лезвие. — Я тебя прощаю.
Хёнджин замер, его глаза расширились от непонимания.
— Да, вот так, — Сынмин усмехнулся, но в его усмешке не было злобы. Была усталая решимость. — Я прощаю тебя за этот ебаный цирк с пистолетом. За сломанную дверь. За весь этот ужас. Но я прощаю тебя при одном условии.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.
—Ты возьмешь себя в руки. Ты перестанешь выкатывать истерики и пытаться сдохнуть. Ты будешь есть, пить и выздоравливать. Потому что миру, и лично мне, не нужен еще один труп. Мне нужен художник. Понял? Ты мне нужен живым. И ты будешь жить. Это не просьба. Это приказ.
Хёнджин смотрел на него, и по его бледным щекам медленно потекли слезы. Тихие, без рыданий. Это были не слезы жалости к себе. Это было очищение. Признание. Принятие этого странного, жестокого и единственного шанса, который ему протянули.
— Хорошо, — прошептал он, голос его окреп. — Хорошо, Сынмин.
---
В это время в пентхаусе Банчана Феликс и Чонин пили чай. Воздух был напряженным. Феликс все еще не мог прийти в себя после пережитого, а Чонин чувствовал вину за то, что не смог предвидеть трагедию.
Банчан вошел в гостиную, его лицо было серьезным.
—С Хёнджином будет всё в порядке, — сказал он, садясь в свое кресло. — Физически. С психикой… придется работать. Долго.
— Я… я его прощаю, — тихо сказал Феликс, глядя в свою чашку. — Он был не в себе. Он… болел.
Чонин кивнул.
—Да. Он переступил грань. Но мы все в той или иной степени нездоровы в этом мире. Просто у каждого своя форма безумия.
Банчан внимательно посмотрел на них обоих.
—Вы оба правы. Он совершил ужасные вещи. Но он также был нашим… другом. Союзником. И он получил свой шанс. Под строгим наблюдением, — он сделал многозначительную паузу. — Что касается той клиники… там начались проверки. Внезапные и очень тщательные. И, я уверен, они найдут множество нарушений. Очень скоро у них отзовут лицензию. Навсегда.
В его голосе звучала ледяная уверенность. Он не просто прощал. Он обеспечивал, чтобы подобное больше никогда не повторилось. Ни с кем.
Феликс и Чонин переглянулись. Они понимали. Это был не просто акт мести. Это было восстановление справедливости. Их мир, темный и хаотичный, обретал новые, более жесткие правила. И в этих правилах даже для таких, как Хёнджин, находился шанс на искупление. При условии, что они достаточно сильны, чтобы им воспользоваться. А за их спинами стояли те, кто не позволит им сломаться окончательно.