Глава 16
Тишина, наступившая после шума борьбы и выстрела, была оглушительной. Воздух в квартире Сынмина был густым, пропитанным запахом пороха, пота и страха. Двое людей в темной, безликой форме, вызванные Банчаном, быстро и профессионально обездвижили Хёнджина. Он уже не сопротивлялся. Он просто лежал на полу, уставившись в потолок стеклянными глазами, из его губ вырывался тихий, бессвязный поток слов — обрывки фраз о красоте, собственности и предательстве.
Сынмин не смотрел на них. Он стоял на коленях перед Феликсом, который сидел, прислонившись к разбитой дверце шкафа, и весь дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью.
— Всё кончено, — тихо сказал Сынмин, его голос был хриплым. Он не знал других слов. Он медленно, почти нерешительно, протянул руки и обнял Феликса, притягивая его к своей груди. — Всё кончено. Он не тронет тебя.
Феликс впился пальцами в его спину, его лицо уткнулось в шею Сынмина. Он не плакал. Шок был слишком глубоким. Он просто держался за него, как тонущий за единственную соломинку. В этом объятии не было страсти. Было нечто большее — спасение, защита, общее пережитое потрясение, которое навсегда связало их.
Банчан, наблюдая за тем, как его люди уводят Хёнджина, подошел к ним. Его лицо было серьезным.
—С ним разберутся, — сказал он коротко. — Его отвезут в то место. Он будет в безопасности. И все вокруг него тоже.
Чонин, бледный, но собранный, стоял рядом, его взгляд переходил с разбитой двери на Сынмина и Феликса.
—Он совсем спятил, — прошептал он. — Совсем.
Банчан положил руку ему на плечо, жесткий, но успокаивающий жест.
—Одержимость — это болезнь. Она разъедает разум. Клиника — единственное место, где ему смогут помочь. Или, по крайней мере, изолировать его от мира, пока эта одержимость не пройдет. — Он посмотрел на Сынмина. — Но она может и не пройти. Такие вещи… они редко исчезают бесследно.
---
Машина с затемненными стеклами мчалась по ночному городу. Хёнджин сидел на заднем сиденье между двумя охранниками. Он не пытался вырваться. Он смотрел в свое отражение в стекле — бледное, красивое, пустое лицо незнакомца. Он проиграл. Его коллекция лишилась своего самого ценного экземпляра. И он сам был теперь не художником, а экспонатом. Экспонатом в лечебнице.
Их привезли в неприметное здание на окраине города. Внутри было чисто, стерильно и пахло антисептиком. Его проводили в отдельную палату. Не тюремную камеру, но и не гостиничный номер. Гладкие стены без углов, мягкое освещение, кровать, прикрепленная к полу. Ничего, что можно было бы использовать против себя или других.
Ему велели переодеться в простую хлопковую форму серого цвета. Он молча выполнил. Дорогая шелковая рубашка, запачканная пылью и чужими прикосновениями, была сброшена на пол, как старая кожа.
Позже ему принесли обед. Простая, пресная еда на пластиковом подносе. Он не притронулся к ней.
Дверь открылась, и вошел мужчина в белом халате. Его лицо было невозмутимым, а глаза — всевидящими.
—Хёнджин, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. — Добро пожаловать. Здесь тебе помогут обрести покой.
Хёнджин молча смотрел на него.
— Правила просты, — продолжил врач. — Никаких острых предметов. Никаких источников информации извне. Распорядок дня строгий. Лечение обязательно. — Он сделал паузу. — Мистер Банчан передал, что ты останешься здесь до тех пор, пока не научишься отличать искусство от жизни, а желание обладать — от права владеть. И пока твоя одержимость не перестанет быть угрозой для тебя и для окружающих.
Услышав имя Банчана, Хёнджин медленно поднял голову. В его глазах, пустых до этого, вспыхнула последняя искра осознания. Не ярости, не ненависти. Горького, леденящего понимания.
Его не просто наказали. Его отстранили от игры. Заменили. Вычеркнули из уравнения. Банчан, его старый знакомый, почти что союзник, стал его тюремщиком.
— Он… он так и сказал? — его голос прозвучал хрипло и тихо, словно давно не использовался.
— Дословно, — кивнул врач. — Теперь отдыхай. Завтра начнется твое лечение.
Дверь закрылась, оставив Хёнджина в полной, давящей тишине. Он сидел на кровати, его пальцы сжимали край матраса. Он был один. В четырех стенах, лишенных всякой эстетики, лишенных возможности творить, лишенных своих «экспонатов». Его мир, который он так тщательно выстраивал — мир красоты, страсти и обладания — рухнул, оставив после себя лишь серую, безвыходную пустоту.
И впервые за долгое время, возможно, впервые в жизни, Хёнджин почувствовал не ярость, а нечто иное. Нечто похожее на леденящий душу, абсолютный ужас от осознания того, что он может остаться здесь навсегда. Со своей одержимостью, которая теперь была его единственной спутницей в этом стерильном аду.