Глава 13
Машина Сынмина мчалась по почти пустым в это утро улицам. Одиннадцать часов. Город просыпался, но внутри салона царила ночь, напряженная и густая. Феликс сидел, прижавшись к дверце, и украдкой наблюдал за профилем Сынмина. Рассеченная губа запеклась кровью, на скуле краснел синяк. Он был прекрасен и опасен, как гроза после засухи.
Сынмин резко свернул в безлюдный переулок и заглушил двигатель. Он повернулся к Феликсу, его глаза горели странным огнем — смесью ярости и чего-то еще, более глубокого.
— Ты вообще понимаешь, что сейчас произошло? — его голос был низким и хриплым от невысказанных эмоций. — Ты видел, как он на тебя смотрит? Как на вещь. Как на интересный сюжет для своей очередной картины. Ты для него — эмоция, которую нужно поймать, изучить и отложить на полку, когда надоест.
Феликс молчал, сжимая пальцы на коленях.
— Нельзя позволять людям так с собой обращаться, — Сынмин говорил с такой страстью, будто обращался не к Феликсу, а к самому себе много лет назад. — Нельзя отдавать им себя в руки, чтобы они выжимали из тебя все соки, а потом выбрасывали, когда ты станешь им неинтересен. Ты не игрушка, Феликс. Не позволяй никому делать из себя жертву.
— А ты? — тихо спросил Феликс, набравшись смелости. — Ты как ко мне относишься?
Сынмин замер. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Он видел перед собой не того пьяного наглеца из клуба, а того же испуганного мальчика из машины, который искал защиты.
—Я… — он провел рукой по лицу, сметая невидимую пыль усталости. — Я не знаю. Но я знаю, что не хочу, чтобы он к тебе прикасался.
Он снова завел машину и поехал, не говоря ни слова. Феликс не спрашивал. Он просто смотрел в окно, чувствуя, как в его груди что-то тяжелое и ледяное начинает понемногу таять.
---
В это время в пентхаусе Банчана царила непривычная атмосфера. Солнечный свет заливал стерильную кухню. Банчан, вопреки своему обычному сдержанному распорядку, не сидел за столом с планшетом. Он стоял у стола, на котором стояла тарелка с нарезанными идеальными ломтиками экзотических фруктов.
— Открой рот, — его команда прозвучала не как приказ, а скорее как ласковое повеление.
Чонин, все еще чувствуя себя немного потерянным, послушно открыл рот. Банчин положил ему на язык кусочек манго, его пальцы на секунду задержались у губ Чонина. Его прикосновение было удивительно нежным.
— Сладко? — спросил Банчан, и в его голосе прозвучала какая-то странная, непривычная нота. Почти забота.
Чонин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на этого властного, контролирующего мужчину, который вдруг начал кормить его с руки, как ребенка, и что-то внутри него оттаивало. На его лице, почти против его воли, расцвела робкая, но настоящая улыбка. Та самая, что была у него до всего этого кошмара.
Банчан увидел эту улыбку и замер. Он смотрел на Чонина, и что-то в его собственном, обычно каменном лице, дрогнуло. Он сам не понял, как его рука сама потянулась и легла на щеку Чонина, большой палец провел по его скуле.
— Хороший мальчик, — прошептал он, и на этот раз в этих словах не было властности. Была какая-то иная, более глубокая интонация. Удивление. Почти нежность.
И в этот момент Чонин почувствовал, как с него спадают оковы страха. Он снова стал собой. Не сломленным жертвой, не запуганным мальчиком, а тем самым жизнерадостным Чонином, который любил шутки и розыгрыши. Просто теперь за этой жизнерадостностью стоял новый, горький опыт и странная, но прочная опора в лице этого сложного мужчины.
---
Хёнджин, тем временем, зашел в «Velvet Room» днем, чтобы забрать забытые эскизы. Его лицо было бесстрастным, но внутри бушевала буря. Он прошел по пустынным, темным залам, его шаги отдавались эхом. Вид порванного холста с лицом Феликса стоял перед его глазами. Он чувствовал не просто злость из-за испорченной работы. Он чувствовал нечто большее — жгучую досаду от того, что его коллекция лишилась редкого экземпляра. И от того, что этот экземпляр выбрал кого-то другого.
---
Сынмин привез Феликса к себе. Его квартира была такой, какой ее и представлял Феликс — минималистичной, чистой до стерильности, почти безличной. Никаких лишних деталей, ничего, что говорило бы о характере хозяина.
— Это гостиная. Кухня. Ванная, — Сынмин коротко показывал комнаты, его голос был ровным.
Он подвел Феликса к последней двери.
—А это моя спальня.
Он открыл дверь. Комната была такой же аскетичной: большая кровать с серым бельем, прикроватная тумба, встроенный шкаф. Ничего лишнего.
Феликс зашел внутрь, чувствуя себя незваным гостем в этом холодном пространстве. Он повернулся к Сынмину, чтобы что-то сказать, но слова застряли у него в горле.
Сынмин стоял в дверном проеме, его фигура заполняла все пространство. Он смотрел на Феликса, и в его глазах была та же буря, что и в машине, но теперь она утихла, сменившись чем-то тихим и беззащитным.
Он сделал шаг вперед, затем еще один. Он подошел так близко, что Феликс почувствовал исходящее от него тепло и запах его парфюма, смешанный с запахом крови и пота.
— Феликс, — его имя на устах Сынмина прозвучало как признание. Как молитва.
И затем Сынмин обнял его. Нежно. Совсем не так, как тащил его из студии Хёнджина. Его руки обвились вокруг его спины, прижимая его к себе так крепко, будто боялись, что он исчезнет. Феликс замер, его сердце забилось где-то в горле. Он чувствовал, как бьется сердце Сынмина — часто, неровно.
Сынмин прижался лицом к его волосам, его дыхание было горячим.
—Черт возьми, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я, кажется, влюбился в тебя. В твои глупые, честные глаза. В твою наивность. Во все это. Я не хочу, чтобы ты был ни с кем другим. Только с мной.
Он сказал это. Просто выдохнул в тишине своей безликой спальни, разрушив все свои стены и броню одним-единственным предложением. И для Феликса весь мир в этот момент сузился до этого объятия, до этого признания, до этого человека, который оказался не тем холодным циником, за которого себя выдавал, а кем-то бесконечно более сложным, уязвимым и настоящим.