Глава 12
Осознание ударило Сынмина с силой физического удара. Глядя на то, как Феликс исчезает в спальне Хёнджина, сгорбленный и униженный, что-то внутри него закипело с такой яростью, что перехватило дыхание. Это не было просто раздражение или презрение. Это была старая, дикая, примитивная ревность. Он не просто злился на Хёнджина за его игры. Он не просто жалел Феликса за его наивность. Он хотел вырвать его отсюда. Спрятать. Сделать так, чтобы эти глаза, полные слез и стыда, смотрели только на него. Черт. Черт возьми. Он влюбился. В этого глупого, наивного, неотразимого мальчишку, который увидел его в дурацких трусах и посмел пожалеть.
Хёнджин наблюдал за ним с тем же выражением, с каким смотрел на свои холсты — аналитическим, холодным, видящим все до последней трещинки.
—Кажется, я задел чьи-то чувства, — протянул он, наслаждаясь моментом. — Неужели великий и ужасный Сынмин, для которого все мы просто разменные монеты, нашел свою ахиллесову пяту? В виде застенчивого студентика?
Сынмин резко повернулся к нему. Его пальцы сжались в кулаки так, что кости затрещали.
—Прекрати это, Хёнджин. Он не для тебя. Он не очередной твой экспонат для коллекции.
— А для кого же? Для тебя? — Хёнджин рассмеялся, коротко и язвительно. — И что ты ему предложишь, Сынмин? Ночь в своей холодной постели, после которой ты вышвырнешь его за дверь, как делал со всеми? Он сломается о тебя в первый же день. А я… я сохраню его. Сделаю его прекрасным. Запечатлею его красоту, прежде чем мир ее испачкает.
— Ты испачкаешь его сам своими манипуляциями! — рыкнул Сынмин, делая шаг вперед. — Ты не видишь в нем человека! Ты видишь только сюжет!
— А ты видишь? — парировал Хёнджин, его глаза вспыхнули. — Ты, который продает свое тело и душу любому, у кого есть деньги? Ты, который боится прикоснуться к чему-то настоящему, потому что это больно? Не читай мне лекции о морали, Сынмин. Мы с тобой одного поля ягоды. Просто я хоть честен в своих намерениях.
Это было последней каплей. Годы скрытой конкуренции, старые обиды и яростная, слепая ревность вырвались наружу. Сынмин рванулся вперед и с силой толкнул Хёнджина в грудь. Тот отлетел к мольберту, который с грохотом рухнул на пол.
— Ах так? — прошипел Хёнджин, его аристократическое спокойствие испарилось, сменившись дикой злостью. Он ответил таким же резким ударом, целясь в челюсть.
Драка была короткой, жестокой и беспощадной. Они не дрались как спортсмены. Они дрались как враги, стремящиеся причинить боль. Сынмин, сильный и яростный, повалил Хёнджина на пол, царапая его лицо, пытаясь придушить. Хёнджин, более гибкий и изворотливый, бил его коленями в живот, царапал ногтями. Они катались по полу среди разбросанных кистей и тюбиков с краской, их хриплое дыхание и приглушенные ругательства были единственными звуками в студии.
Дверь в спальню распахнулась. На пороге стоял бледный, испуганный Феликс.
—Прекратите! — крикнул он, его голос сорвался на визг.
Сынмин, увидев его, на секунду замер. Хёнджин воспользовался этим и с силой оттолкнул его. Сынмин откатился, тяжело дыша. Он поднялся на ноги, его губа была рассечена и кровоточила. Он не сводил глаз с Феликса.
— Иди сюда, — хрипло сказал он, протягивая руку. Это не была просьба. Это был приказ, но в его глазах горело что-то новое — отчаянная, неистовая потребность.
— Не смей, — вытер рукой кровь с лица, встал Хёнджин. — Он остается со мной.
Сынмин посмотрел на Хёнджина с таким ледяным презрением, что тому стало не по себе.
—Он тебе не картина, Хёнджин. Он человек. И он уходит со мной.
Он не стал ждать ответа. Он шагнул к Феликсу, схватил его за руку и потащил за собой к выходу. Его хватка была железной, не оставляющей пространства для споров. Феликс, оглушенный и подавленный, позволил увести себя, бросив последний взгляд на Хёнджина.
Хёнджин остался стоять посреди разрушенной студии. Его лицо исказила гримаса чистой, беспомощной ярости. Его взгляд упал на упавший мольберт и на портрет Феликса, на котором теперь красовался отпечаток грязного ботинка. С громким, животным криком он схватил мольберт и с силой швырнул его в стену. Дерево треснуло, холст порвался пополам. Его прекрасный, чистый экспонат был испорчен. Украден. И он ничего не мог с этим поделать.
---
Тем временем в просторной, стерильной кухне Банчана пахло кофе и омлетом с трюфелями. Они завтракали молча. Чонин ковырял вилкой еду, украдкой поглядывая на Банчана. Тот читал утренние новости на планшете, его поза была расслабленной, как у человека, который абсолютно уверен в своем праве владеть всем, что его окружает.
Он отложил планшет и посмотрел на Чонина. Его взгляд был прямым и тяжелым.
—Я влюбился в тебя, — сказал Банчан просто, без предисловий и пафоса, как констатировал бы погоду.
Чонин поперхнулся кофе. Он не ожидал таких слов. Не после той ночи, не после всего, что произошло.
—Ты… что?
— Ты меня слышал, — Банчан отпил из своей чашки. — Я не привык повторять. Но раз уж ты новичок в этой системе, я объясню правила наших отношений. Запомни их. Я не буду повторять дважды.
Он отодвинул тарелку и сложил руки на столе.
—Правило первое: ты будешь милым. Для меня. Всегда. Я не потерплю хмурого лица или истерик. Твоя улыбка — часть твоего обаяния, и она принадлежит мне.
—Правило второе: ты навсегда выкинешь из головы любые мысли о суициде. Твое тело и твоя жизнь теперь мои. Ты не имеешь права распоряжаться ими без моего разрешения. Понял?
—И правило третье, самое главное: с сегодняшнего дня ты живешь здесь, со мной. Твоя старая жизнь закончилась. Это твой дом теперь. И я — твой центр.
Чонин слушал, и по его телу пробежали мурашки. Это не были слова любви из романтических книг. Это был ультиматум. Договор. Но в этой жесткой, безжалостной рамке была и странная забота. Банчан не просто хотел им обладать. Он брал на себя ответственность за него. За его боль, за его страхи, за его жизнь. В мире, где Чонин чувствовал себя совершенно потерянным, эти четкие, пусть и суровые правила, стали тем якорем, который он так отчаянно искал.
Он медленно кивнул, глядя в свои серьезные, темные глаза.
—Понял.
Банчан слабо улыбнулся, впервые за весь завтрак. Это была редкая, почти неуловимая улыбка, но она достигла его глаз.
—Хороший мальчик.
И в этот момент Чонин понял, что его новая жизнь, полная запретов и абсолютной власти другого человека, возможно, была именно тем, что ему было нужно, чтобы наконец перестать бояться. Чтобы почувствовать себя в безопасности. Даже если эта безопасность была похожа на позолоченную клетку.