Глава 10
Феликс допил последний глоток кофе, отставив чашку с тихим звоном. Он чувствовал себя неловко, сидя в чужой кровати, в чужой квартире, в собственных вчерашних одеждах, которые пахли дымом и алкоголем. Он выбрался из-под одеяла и, пошатываясь, направился в основную часть студии.
Хёнджин стоял у мольберта. На нем был уже почти законченный угольный набросок. Феликс с удивлением узнал свое собственное лицо. Но это было не просто изображение. Это был портрет его души — глаза были огромными, полными тоски и потерянности, губы приоткрыты в немом вопросе, а вся поза выражала хрупкую беззащитность.
— Нравится? — не оборачиваясь, спросил Хёнджин. Его голус был задумчивым. — Я поймал твою сущность. Такую чистую. Такую… незащищенную. Это большая редкость.
Феликс молча подошел ближе. Он смотрел на свое отражение в черных линиях, и ему стало не по себе. Это был он, но каким его увидел кто-то другой. Увидел и запечатлел.
— Я… не знаю, что сказать, — пробормотал он.
Хёнджин наконец повернулся к нему. Его темные глаза изучали Феликса с таким интенсивным вниманием, что тому захотелось отступить.
— Не надо ничего говорить, — прошептал Хёнджин. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию. Его пальцы мягко коснулись щеки Феликса, отодвигая прядь волос. — Ты мне нравишься, Феликс. Твоя наивность. Твоя искренность. В нашем мире это словно глоток свежего воздуха. Я хочу эту искренность. Хочу тебя.
Его слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как патока. Феликс замер, его сердце забилось чаще. Это было не так, как с Сынмином. Не было агрессии, не было колючек. Была лишь обволакивающая, почти гипнотическая нежность, которая была в тысячу раз опаснее.
Хёнджин наклонился. Его губы коснулись губ Феликса. Это был нежный, почти робкий поцелуй. Совсем не тот, что был в клубе. Он был мягким, вопрошающим, полным скрытого обещания. В нем не было требований, лишь приглашение. Феликс, оглушенный этим внезапным поворотом, не сопротивлялся. Его губы сами приоткрылись в ответ на этот ласковый натиск. Это было приятно. Это было тепло. Это было спасением от одиночества, которое глодало его изнутри.
---
В это время в комнате Джисона царила тяжелая, пропитанная слезами тишина. Он сидел, прижавшись лбом к коленям, а Минхо молча сидел рядом, его присутствие было единственным якорем в море боли.
— Я так долго его любил, — прерывающимся голосом прошептал Джисон. — Все эти глупые шутки, вся эта болтовня… это просто чтобы привлечь его внимание. А он… он смотрит на меня как на фон. Как на шум. А этого… этого пацана, который появился из ниоткуда, он уже готов забрать к себе, рисовать его…
Минхо слушал, его лицо было невозмутимой маской. Но внутри что-то кипело. Он наблюдал за Джисоном все эти годы. Наблюдал за его безответной любовью к Хёнджину, за его попытками быть заметным, за его болью, которую тот тщательно скрывал за улыбкой. И все это время он, Минхо, носил в себе свое собственное, тихое и ядовитое чувство к самому Джисону.
— Он идиот, — наконец проговорил Минхо, его голос прозвучал резко в тишине. — Он не видит, что прямо перед ним находится самое настоящее сокровище. Он гоняется за тенями, за красивыми оболочками, а настоящее тепло и преданность пропускает мимо.
Джисон поднял на него заплаканные глаза.
—Почему… почему никто не может полюбить меня по-настоящему?
Этот вопрос, полный детской обиды и отчаяния, сорвал последние предохранители в душе Минхо. Все эти годы молчания, наблюдения, скрытой ревности и невысказанной нежности вырвались наружу.
— Потому что ты смотришь не туда, дурак, — прошипел он.
И прежде чем Джисон успел что-то понять, Минхо наклонился и схватил его в поцелуе. Но это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был поцелуй-взрыв. Грубый, властный, полный долго сдерживаемой страсти и ярости. В нем была вся боль лет ожидания, вся ревность, все отчаяние. Он впился в губы Джисона, его руки вцепились в его плечи, притягивая его так близко, что кости хрустнули.
Джисон замер от шока. Его разум отказывался верить. Минхо? Целует его? Но его тело, изголодавшееся по ласке, по ощущению, что его кто-то хочет, ответило само. Сначала неуверенно, потом с той же яростью. Годы неразделенных чувств нашли выход в этом яростном, почти жестоком поцелуе. Они дышали друг в друга, их руки рвали одежду, отчаянно пытаясь добраться до кожи, до живого тепла. Это была не просто страсть. Это была битва, исповедь и спасение, слившиеся в одном огненном вихре.
---
Сынмин закончил свою смену. Его выступление было технически безупречным. Каждый взмах руки, каждый изгиб бедер был выверен до миллиметра. Он улыбался, его глаза блестели под софитами, но внутри была лишь пустота. Он был машиной, идеально выполняющей свою функцию. Тела в зале, их взгляды, их желание — всё это было просто белым шумом.
Он собрал свои вещи, быстро переоделся в подсобке и вышел на улицу. Ночь была прохладной. Он сел в свою машину, но не завел ее сразу, а просто сидел, глядя в темное лобовое стекло. Образ Феликса, пьяного и наглого, все еще стоял перед глазами. Но сейчас к нему примешивался другой образ — тот, что был в машине, тихий и испуганный. Какой из них был настоящим?
Он тряхнул головой, пытаясь отогнать эти мысли. Ему было плевать. Ему должно было быть плевать. Он завел двигатель и поехал домой, в свою пустую, тихую квартиру, где его ждало лишь одно — тяжелый, без сновидений сон, который был единственным убежищем от него самого.