Глава 9
Первый луч солнца, пробивавшийся сквозь высокое окно без занавесок, уколол веки Феликса. Он медленно открыл глаза, и мир уперся в незнакомый потолок. Головная боль тупым молотком стучала в висках, а во рту был стойкий привкус перегоревшего алкоголя и чего-то чужого. Он повернул голову и увидел смятую подушку рядом, на которой не было никого, но от нее исходил легкий, едва уловимый запах скипидара и дорогого парфюма. Паника, острая и мгновенная, сжала его горло. Где он?
Дверь в спальню скрипнула, и в проеме возник Хёнджин. Он был уже одет в свои привычные шелковые штаны и свободную рубашку, в руках он держал поднос. На подносе дымился ароматный кофе в высокой чашке, стояла тарелка с идеальным круассаном и маленькой вазочкой с джемом.
— Доброе утро, спящая красавица, — его губы тронула легкая, насмешливая улыбка. Он подошел и поставил поднос на колени Феликсу. — Как самочувствие?
— Я… что я здесь делаю? — хрипло спросил Феликс, сжимая пальцами одеяло.
— А ничего особенного, — Хёнджин присел на край кровати. Его взгляд скользнул по лицу Феликса, изучая каждую деталь. — Ты напился в стельку, как сапожник. Изрыгал душу мне в жилетку о своем одиночестве и о том, как тебя бросил лучший друг. А потом я привез тебя сюда, потому что отпускать тебя одного в таком состоянии было бы преступлением против искусства. Ты уснул, даже не раздевшись. Я был джентльменом. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Если разочарован, могу это исправить.
Феликс покраснел, глядя в тарелку. Он смутно припоминал отрывки вечера: свой провал с Сынмином, исчезновение Чонина, бар, и потом… потом Хёнджина, его плавный голос, его приглашение.
— Спасибо, — пробормотал он. — За завтрак. И… за то, что не оставил.
— Не за что, — Хёнджин встал. — Ешь. Мне нужно закончить один эскиз. Ты был превосходным источником вдохновения. — Он вышел, оставив Феликса наедине с его мыслями, кофе и гложущим стыдом.
---
В это время в просторной, минималистичной спальне Банчана Чонин проснулся от того, что сквозь плотные шторы пробивался агрессивный дневной свет. Он лежал на спине, и первое, что он почувствовал, — это тяжелая, теплая рука, лежащая на его голом бедре. И боль. Приятная, глубокая боль в мышцах, напоминающая о том, что происходило ночью.
Он медленно повернул голову. Банчан спал рядом. Его лицо без привычной маски властности и контроля казалось моложе, но не мягче. Даже во сне его челюсть была напряжена. Его голое торс, мощный и покрытый легкими шрамами, возвышался рядом, как крепостная стена.
Воспоминания нахлынули на Чонина волной: крыша, поцелуй, кабинет… Горячие, властные прикосновения. Грубые, требовательные ласки. Шепот, полный темных обещаний: «Ты мой теперь». Он не сопротивлялся. Наоборот, он отдался этому с отчаянной яростью, пытаясь сжечь в этом огне весь свой страх и стыд.
Он осторожно приподнялся на локте, смотря на спящего Банчана. Страх все еще сидел где-то глубоко внутри, но поверх него уже нарастало что-то другое — странное чувство защищенности и… принадлежности. Он был больше не один. Его боль увидели, его грязь приняли, и за это потребовали полную власть над ним. И в этом был свой, извращенный покой.
---
Джисон не сомкнул глаз всю ночь. Он лежал на кровати, уставившись в потолок своей заставленной аппаратурой комнаты, и в голове у него снова и снова прокручивался один и тот же кадр: Хёнджин, склонившийся к пьяному Феликсу. Его томный взгляд. Его пальцы, касающиеся руки того паренька. Агония ревности была настолько физической, что он чувствовал ее как нож в груди. Слезы текли по его вискам и впитывались в подушку, но он даже не пытался их смахнуть. Он просто лежал и позволял им течь, пока за окном ночь не начала сменяться рассветом.
---
Сынмин стоял под ледяными струями душа, запрокинув голову. Вода била в его лицо, смывая пену от геля, но не могла смыть образ пьяных, насмешливых глаз Феликса. «Трусики с Губкой Бобом». Черт. Он с силой вытерся грубым полотенцем, почти до боли. Ему нужно было движение. Боль. Усталость. Он натянул спортивную форму и поехал в зал.
Чанбин был уже там, он вел групповую тренировку. Увидев Сынмина, он лишь коротко кивнул. Между ними висело невысказанное перемирие. Сынмин направился к беговой дорожке, выставил высокую скорость и начал бежать. Каждый удар ноги об полотняный трек был попыткой убежать от самого себя. От своих мыслей. От этого навязчивого, детского лица, которое почему-то цеплялось за него сильнее, чем должно было.
---
Минхо, закончив утреннюю смену в клубе и чувствуя странное беспокойство, зашел к Джисону без звонка. У него была своя ключ-карта. Он нашел его лежащим в полной темноте, с опухшими от слез глазами.
— Выглядишь отвратительно, — констатировал Минхо, включая свет на минимальную яркость.
Джисон лишь хрипло всхлипнул в ответ.
Минхо вздохнул. Он прошел на кухню, вскипятил воду, заварил два стакана крепкого чая с мятой и вернулся в комнату. Он поставил один стакан рядом с Джисоном, сел в кресло и молча начал пить свой.
— Он увел того пацана к себе, — прошептал Джисон, не глядя на него. — Феликса. Я видел.
— Я знаю, — ответил Минхо. — Хёнджин — художник. Он коллекционирует эмоции. А этот мальчик — ходячая, незащищенная эмоция. Он не мог устоять.
— А я? — голос Джисона дрогнул. — Я для него что? Фон? Шум?
Минхо внимательно посмотрел на него, его кошачьи глаза были узкими щелочками.
— Ты для него — привычка. Удобство. Тот, кто всегда рядом. А люди редко ценят то, что всегда под рукой. Они ищут что-то новое, блестящее, даже если это дерьмо, прикрытое блестками.
— Что мне делать? — в его голосе была детская беспомощность.
— Ничего, — отхлебнул чая Минхо. — Ждать. Или отпустить. Или… найти кого-то, кто будет ценить твое внимание. — Он помолчал. — Но это самый сложный путь.
Они сидели в тишине, попивая чай, каждый со своими демонами. Джисон — с разбитым сердцем, Минхо — с холодным, безжалостным пониманием природы людей. А в это время в других уголках города их друзья и враги пытались собрать осколки вчерашней ночи, чтобы сложить из них новую, еще более хрупкую и опасную реальность.