Глава 8
Паника, холодная и липкая, подступала к горлу, вытесняя алкогольный туман. Феликс метался по клубу, расталкивая танцующую толпу, вглядываясь в каждое лицо. Чонина нигде не было. Ни у бара, где Минхо с каменным лицом разливал напитки, ни в их бывшем угловом столике, ни в туалете. Его друг, только что сидевший здесь, пьяный и подавленный, бесследно исчез. Мысли о том, что могло произойти, одна ужаснее другой, проносились в его голове.
— Чонин! ИНи! — его крик тонул в грохоте басов.
И тут он увидел их. Из темного проема аварийного выхода, ведущего с крыши, появились две фигуры. Банчан, его рубашка была помята, а на лице застыло странное сочетание усталой нежности и привычной властности. И Чонин. Он шел, слегка пошатываясь, прижимаясь к Банчану, его лицо было бледным, заплаканным, но в глазах, красных от слез, горел какой-то новый, сложный огонь — смесь опустошения и обретенного спокойствия.
— ИНи! — Феликс бросился к нему, хватая за плечи. — Где ты был? Я везде искал тебя! Я думал, с тобой что-то случилось!
Чонин посмотрел на него, и его взгляд был немного отрешенным, будто он вернулся из очень далекого путешествия. Он не сказал ни слова, просто обнял Феликса, крепко, почти до боли, прижавшись лицом к его плечу. В этом объятии была вся история его ночного кошмара и спасения. Феликс почувствовал, как дрожит тело друга.
— С ним всё в порядке, — голос Банчана прозвучал ровно, но в нем слышалось железное окончание. — Но ему нужно отдохнуть.
Банчан мягко, но неуклонно разъединил их. Его рука легла на спину Чонина, направляя его.
—Пойдем со мной, — сказал он тихо, обращаясь только к Чонину.
Тот кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и позволил увести себя в сторону кабинета. Феликс остался стоять один, с комом тревоги и недоумения в горле. Он видел, как они скрылись за тяжелой дверью, и почувствовал острое, колющее одиночество.
---
Кабинет Банчана был тихой крепостью, отгороженной от безумного мира клуба. Дверь закрылась, заглушив музыку. Здесь пахло дорогим деревом, кожей и сигаретным дымом. Чонин стоял посреди комнаты, все еще дрожа, его плечи были напряжены.
Банчан не спеша подошел к бару, налил в два бокала виски, глубокого, янтарного цвета. Протянул один Чонину.
—Выпей. Чтобы прекратилась дрожь.
Чонин взял бокал дрожащими пальцами и сделал большой глоток. Алкоголь обжег горло, но принес желанное тепло, разлившись по телу.
— Я… я не знаю, что сказать, — прошептал он, глядя на дно бокала.
— Тогда не говори, — Банчан подошел к нему вплотную. Он был выше, и Чонин почувствовал его физическое превосходство, но оно не пугало, а, странным образом, успокаивало. — Просто почувствуй.
Он взял бокал из рук Чонина и поставил его на стол. Его пальцы мягко коснулись подбородка Чонина, заставив того поднять голову.
—Ты прошел через ад. Но ты выбрался. И теперь ты здесь. Со мной.
Его голос был низким, бархатным, гипнотизирующим. Он скользнул большим пальцем по его нижней губе, смахивая воображаемую каплю виски. Его взгляд был пристальным, изучающим, но в глубине темных зрачков плескалось что-то теплое, почти одобрительное.
— Ты так дрожишь, — прошептал Банчан, его губы оказались в сантиметре от уха Чонина. Его дыхание было горячим. — Давай я согрею тебя.
Он не стал ждать ответа. Его губы нашли губы Чонина. Это был не тот нежный, утешительный поцелуй, что был на крыше. Это было нечто иное. Глубокое, властное, полное скрытой страсти. Поцелуй, который не спрашивал разрешения, а брал его. Язык Банчана уверенно вторгся в его рот, исследуя, заявляя права. Чонин издал тихий, сдавленный стон, его руки инстинктивно вцепились в складки рубашки Банчана. Он отвечал на поцелуй с той же отчаянной яростью, с какой плакал minutes ago. В этом была потребность забыться, раствориться, отдаться кому-то сильному, кто мог бы на время взять на себя весь его ужас и боль.
Банчан прижал его к столу, его руки скользнули под футболку Чонина, касаясь горячей, гладкой кожи спины. Его прикосновения были твердыми, опытными, они оставляли на коже невидимые следы обладания. Он оторвался от его губ, его губы переместились на шею, оставляя влажные, горячие поцелуи по пути к ключице.
— Ты мой теперь, — прошептал он хрипло прямо в его кожу. — Никто больше не причинит тебе боли. Никто.
Чонин запрокинул голову, позволив ему это делать, чувствуя, как страх и стыд медленно растворяются в волне нового, оглушительного желания, зажженного этим темным, властным человеком.
---
Феликс, оставшись один, почувствовал, как стены клуба начинают смыкаться вокруг него. Одиночество было таким острым, таким физическим, что он снова потянулся к алкоголю. Он заказал у Минхо что-то крепкое, безвкусное и жгучее, и пил большими глотками, пытаясь заглушить внутреннюю пустоту. Он облажался с Сынмином, потерял Чонина, и теперь был абсолютно один в этом чужом, враждебном мире.
Он сидел, уткнувшись в стойку бара, когда рядом раздался плавный, знакомый голос.
— Похоже, сегодня вечер всеобщих исчезновений и алкогольного забвения.
Феликс поднял голову. Перед ним стоял Хёнджин. Он был в своем обычном артистичном беспорядке — шелковая рубашка нараспашку, на шее серебряная цепь. Его глаза, темные и проницательные, изучали Феликса с любопытством.
— Он ушел с ним, — бессвязно пробормотал Феликс. — Банчан увел его. А я… я один.
— Не один, — Хёнджин улыбнулся своей загадочной улыбкой и присел на соседний барный стул. — Со мной. Ты выглядишь потерянным, малыш. Как котенок под дождем. Это… интересно.
Его слова были обволакивающими, легкий флирт сквозивший в них, был очевиден. Он заказал себе вина и подвинулся ближе.
— Знаешь, иногда лучший способ забыть одного человека — это позволить себя отвлечь другому, — сказал он, его пальчик лениво обводил край бокала. — Ты слишком серьезный для таких мест. В тебе есть чистота. Это редкое качество. Хочется его… запечатлеть.
Феликс, пьяный и одинокий, слушал его сладкие, ядовитые слова. Ему было льстило это внимание. Хёнджин был красивым, талантливым, он был частью этого мира, но казался менее опасным, чем Сынмин.
Именно в этот момент из-за угла, ведущего к диджейской будке, вышел Джисон. Его взгляд сразу же нашел Хёнджина, и его лицо озарила привычная, радостная улыбка. Но улыбка замерла, когда он увидел, с кем сидит Хёнджин. Он увидел, как Хёнджин наклоняется к Феликсу, что-то шепчет ему на ухо, как его пальчик касается тыльной стороны ладони Феликса. И на лице Джисона вспыхнула такая большая, такая беззащитная ревность, что ее было видно даже в полумраке клуба. Он резко развернулся и скрылся в толпе, его плечи были напряжены до предела.
Хёнджин, заметив это краем глаза, лишь слабо улыбнулся, как будто наблюдая за интересной сценой. Его внимание вернулось к Феликсу.
— Тебе явно не стоит ехать одному, — сказал он, его голос стал более настойчивым. — Поедем ко мне. У меня хорошее вино и вид на город. Лучше, чем твоя пустая комната.
Феликс, опьяненный алкоголем, вниманием и потребностью не быть одному, молча кивнул. Он позволил Хёнджину помочь ему встать и повести к выходу.
Машина Хёнджина была забита холстами, папками с эскизами и пахла скипидаром и красками. Феликс прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как огни города сливаются в разноцветные полосы.
Квартира Хёнджина была просторной студией, заваленной художественными принадлежностями. На мольберте стоял незаконченный портрет незнакомого человека с печальными глазами. Хёнджин налил ему вина, усадил на широкий диван и сел рядом, слишком близко.
— Расслабься, — прошептал он. — Ты в безопасности. Здесь только я и мои картины. И все они хранят тайны.
Феликс допил вино, чувствуя, как сознание окончательно уплывает. Он не помнил, как оказался в постели, на простынях, пахнущих масляной краской и чужим парфюмом. Он помнил только, как Хёнджин накрыл его одеялом, его прикосновение было легким, ненавязчивым.
— Спи, малыш, — сказал Хёнджин, гася свет. — Завтра всё будет иначе.
Феликс закрыл глаза, погружаясь в беспокойный, пьяный сон, в то время как Хёнджин сел в кресло напротив и достал свой скетчбук. Он начал рисовать. Быстрые, уверенные линии ложились на бумагу, выхватывая из полумрака бледное, отчаянное лицо спящего Феликса. Он ловил его уязвимость, его одиночество, его чистоту, которая вот-вот должна была разбиться. Это была его истинная страсть — не люди, а эмоции, которые он мог запечатлеть. А Феликс стал его новой, самой интересной моделью.