Глава 7
Два дня прошли в попытках вернуться к нормальной жизни, но тень «Velvet Room» и всего, что с ним связано, нависала над Феликсом и Чонином плотной пеленой. Обычные лекции, шутки с одногруппниками — всё казалось бутафорским, не имеющим веса. Давление было слишком сильным, и в итоге вечером пятницы они снова стояли у знакомого черного входа. Не сговариваясь. Просто оба поняли, что другого выхода нет.
— Просто посидим, выпьем по коктейлю и уйдем, — бормотал Чонин, словно пытаясь убедить себя.
Феликс молча кивнул.Он искал чего-то. Прикосновения к тому миру, который его одновременно пугал и манил. Прикосновения к Сынмину.
Внутри клуб поглотил их с головой. Музыка выбивала все мысли, стробоскопы резали зрение. Феликс, обычно такой сдержанный, с первого же заказанного «Лонг Айленда» почувствовал, как по телу разливается огненная волна. Он пил жадно, почти не закусывая, пытаясь затопить алкоголем ту тревогу, что грызла его изнутри. Чонин, сидя рядом, пил еще быстрее и мрачнее. Его обычная живость сменилась угрюмым молчанием. Он смотрел в стакан, видя в нем, вероятно, отражение своего собственного искаженного страха и стыда.
Через час Феликс уже был сильно пьян. Мир плыл, краски стали ярче, звуки — громче. И именно в этот момент он увидел его. Сынмин стоял у барной стойки, разговаривая с Минхо. На нем были простые черные джинсы и темная водолазка, но он все равно выглядел как икона стиля в этом хаосе.
Феликс, не думая, поднялся и, пошатываясь, направился к нему. Алкоголь смел все барьеры, оставив лишь навязчивое желание.
— Приве-ет, — его слова слегка заплетались. Он остановился слишком близко, нарушая личное пространство.
Сынмин медленно обернулся. Его взгляд скользнул по раскрасневшемуся лицу Феликса, по стеклянным глазам. В них не было ни удивления, ни злости. Лишь холодная настороженность.
— Ты пьян, — констатировал он без эмоций.
—Немно-ожечко, — Феликс неуклюже улыбнулся. — А ты… ты какой? Трезвый? Скучный?
Минхо, стоявший за стойкой, поднял бровь, наблюдая за сценой с профессиональным интересом бармена-психолога.
— Иди к своему другу, Феликс, — тихо, но твердо сказал Сынмин. — Ты не знаешь, что делаешь.
— А что я делаю? — Феликс наклонился ближе, его дыхание, сладкое от коктейля, коснулось щеки Сынмина. — Я просто хочу поговорить. Ты же любишь поговорить. Помнишь? В туалете… ты тогда так интересно… флиртовал.
Он произнес это слово с пьяным вызовом. Сынмин не шелохнулся, но Феликс заметил, как напряглись мышцы его челюсти.
— Я не флиртовал. Я предупреждал.
—Ага, — Феликс глупо хихикнул. — Предупреждал… А потом отвез меня домой. Как хороший мальчик. А знаешь, о чем я тогда думал? — Он понизил голос до доверительного шепота, положив ладонь на стойку рядом с рукой Сынмина. — Я думал о тех твоих… трусиках. С Губкой Бобом. Они ведь у тебя и сейчас такие?
Тишина, повисшая между ними, была оглушительной, несмотря на грохочущую музыку. Сынмин замер. Его пальцы, лежавшие на стойке, слегка сжались. Феликс видел, как сузились его зрачки, как пошел мелкий, почти невидимый tremor по его нижней губе. Он кусал ее изнутри, сдерживаясь. Это была не просто досада. Это была ярость, смешанная с тем самым унижением, которое он так тщательно пытался похоронить.
— Заткнись, — прошипел Сынмин так тихо, что только Феликс услышал. В его глазах вспыхнул тот самый опасный огонь, который Феликс видел в туалете.
— Почему? Они же милые, — продолжал гнуть свою линию пьяный Феликс, опьяненный не только алкоголем, но и внезапной властью над этим всегда таким контролирующим себя человеком. — Они показывают, что ты настоящий. Не просто кусок мяса на продажу. В этом есть… какая-то дерзость.
В этот момент Сынмин резко дернулся, как будто его ударили током. Он отшатнулся от стойки, его лицо стало маской холодной ненависти.
— Хватит, — его голос прозвучал хрипло и сдавленно. Он больше не мог это выносить. Он развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в толпе, оставив Феликса одного с его глупой, пьяной улыбкой, которая медленно сползала с его лица.
---
Тем временем Чонин, оставшись один за столиком, допил свою очередную порцию виски одним махом. Алкоголь не притуплял боль; он, наоборот, обнажал ее, делая каждый нерв оголенным. Картины прошлой ночи — грязные руки, лезвие у горла, всепоглощающий ужас — всплывали перед ним с пугающей четкостью. Он чувствовал себя грязным, сломанным, испорченным. И самое ужасное — он чувствовал себя виноватым. Во всем. В том, что случилось с ним. В том, что поссорился с Феликсом. В своей глупой, наигранной браваде, которая привела его к этому.
Ему стало невыносимо душно. Толпа, музыка, смех — всё это давило на него. Он встал и, почти не видя перед собой пути, побрел к аварийному выходу, откуда вела узкая лестница на крышу.
Холодный ночной воздух обжег его разгоряченную кожу. Он стоял на краю, глядя вниз на мириады огней города, которые казались ему такими же далекими и безразличными, как звезды. Слезы текли по его лицу, но он их не чувствовал. В ушах стоял оглушительный гул. Единственным выходом из этого кошмара, единственным способом смыть с себя это ощущение грязи и страха казался лишь один. Шаг вперед.
Он забрался на парапет, его ноги подкосились от алкоголя и слабости. Он стоял, покачиваясь на краю, всматриваясь в пустоту внизу.
— Не стоит.
Голос прозвучал прямо за его спиной, спокойный и твердый.
Чонин резко обернулся, едва не потеряв равновесие. На крыше стоял Банчан. Он был без пиджака, в одной белой рубашке, закатанной до локтей. В его руке дымилась сигарета.
— Убирайся отсюда, — хрипло сказал Чонин. — Оставь меня.
— Нет, — Банчан сделал шаг вперед. Его движения были плавными и непугающими. — Ты не хочешь этого. Ты просто хочешь, чтобы боль прекратилась. Это не один и тот же путь.
— Ты ничего не понимаешь! — крикнул Чонин, и его голос сорвался в истерику. — Я… я чувствую себя таким грязным! Они трогали меня… я чуть не… а ты… ты видел меня таким! Униженным! Я не могу это вынести!
— Я видел тебя сильным, — мягко поправил его Банчан. Он был уже совсем близко. — Я видел, как ты выжил. Унижение — это не то, что с тобой сделали они. Унижение — это то, что ты позволяешь им сделать с собой сейчас. Сойди, Чонин.
Он протянул руку. Не чтобы схватить, а как предложение. Как выбор.
Чонин смотрел на эту руку, потом в лицо Банчана. Он видел в его глазах не жалость, а понимание. Глубокое, выстраданное понимание того, каково это — быть сломленным.
Его ноги подкосились, на этот раз от слабости и облегчения. Он рухнул с парапета, но не вниз, а вперед, на грудь Банчану. Тот поймал его, крепко обхватив руками. Чонин рыдал, вцепившись в его рубашку, его тело сотрясали мощные, неконтролируемые спазмы. Он дрожал, как в лихорадке.
Банчан не говорил ни слова. Он просто держал его, позволяя той буре выплеснуться наружу. Потом, когда рыдания стали тише, он медленно отстранился, все еще придерживая Чонина за плечи. Он поднял руку и большим пальцем осторожно стер слезы с его щеки. Его прикосновение было на удивление нежным.
— Всё кончено, — прошептал Банчан. — Ты в безопасности.
И затем он наклонился и поцеловал его. Это был не страстный, не грубый поцелуй. Это было нечто гораздо более сложное. Поцелуй-печать. Поцелуй-обет. Поцелуй, который говорил: «Я видел тебя в твоей самой ужасной минуте, и ты не оттолкнул меня». В нем была странная смесь утешения, обладания и той самой темной нежности, которую могут понять только те, кто сам прошел через ад.
Чонин замер, а затем ответил на поцелуй с такой же яростной, отчаянной потребностью в спасении, в подтверждении того, что он еще жив, что он еще чего-то стоит.
Внизу, в клубе, Феликс, трезвея от стыда и осознания того, что он натворил, искал Чонина. Он не находил его нигде. А на крыше, в холодном ночном воздухе, завязывалась новая, опасная и исцеляющая связь, которая навсегда изменила жизнь одного из них. И, возможно, обоих.