Глава 2
«Velvet Room» был не просто клубом. Он был живым существом, пульсирующим темным ритмом под землей. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом дорогого алкоголя, сигаретного дыма, кожи и чего-то еще — пота, похоти и отчаяния, тщательно замаскированного под роскошь.
В своем кабинете за зеркальным стеклом с односторонней видимостью Банчан, владелец этого царства иллюзий, смотрел на Сынмина. Его взгляд был тяжелым и проницательным.
— Честно? — Банчан откинулся в кресле, скрестив руки на груди. — Ты выглядишь как дерьмо.
Сынмин, прислонившись к косяку двери, усмехнулся, но его глаза оставались пустыми.
—Спасибо, босс. Ты всегда знаешь, как поднять настроение.
— Я не шучу. Частные заказы... они тебя выматывают. Особенно такие — мальчики-студенты с их розовыми соплями и наивными глазками. — Банчан прошелся пальцами по столешнице из черного дерева. — Ты уверен, что справишься? Может, передать заказ кому-то другому?
— Я справляюсь всегда, — отрезал Сынмин, и в его голосе прозвучала сталь. — Мне платят не за то, чтобы я был в ударе. Мне платят за то, чтобы я делал шоу. А шоу будет.
Он знал, что Банчан волнуется. Они были связаны старыми тайнами. Босс был единственным, кто знал, что скрывалось за холодным фасадом Сынмина. Знание делало его заботливым, а Сынмин ненавидел эту заботу. Она напоминала ему о слабости.
— Ладно, — вздохнул Банчан. — Но будь осторожен. Иногда эти невинные глаза кусаются больнее всего.
---
В это время на диджейской бутафорке, скрытой в тени над танцполом, Джисон настраивал звук. Его пальцы порхали по кнопкам и регуляторам, отбивая ритм. Он напевал что-то под нос, притопывая ногой.
— Слышал, твой краш сегодня в ударе, — раздался рядом язвительный голос.
Джисон вздрогнул и обернулся. Минхо стоял, прислонившись к стене, с протираемой бокалом в одной руке. На другой, как всегда, была черная кожаная перчатка.
— Не знаю, о ком ты, — буркнул Джисон, стараясь сосредоточиться на микшере.
— О, да ладно тебе, — Минхо усмехнулся. — Хёнджин. Художник. Тот, кто смотрит на всех, как на музейные экспонаты. Ты таешь, как мороженое, каждый раз, когда он появляется.
Джисон чувствовал, как горит лицо.
—Мы просто друзья.
— Конечно, друзья, — Минхо отхлебнул из бокала. — А я просто люблю смотреть, как ты в него влюблен. Это забавно. Он такой... недоступный. А ты такой... очевидный.
— Заткнись, Минхо, — проворчал Джисон, но беззлобно. Он привык к колкостям бармена.
Минхо внимательно посмотрел на танцпол, его взгляд скользнул по одиноким фигурам у барной стойки.
—Интересно, какой тайной сегодня поделится с нами этот вечер, — прошептал он почти для себя.
---
Феликс шел рядом с Чонином, чувствуя себя идиотом. Его рюкзак, набитый учебниками, казался ему сейчас абсолютно чужим и нелепым. Каждый шаг по брусчатке в сторону того самого клуба «Velvet Room» отзывался в нем тревожным эхом.
— Расслабься, — хлопнул его по плечу Чонин. — Ты выглядишь так, будто идешь на казнь. Это же веселье!
— Я не знаю, Чонин, — Феликс нервно провел рукой по волосам. — Может, лучше в кино?
Он не успел договорить. С визгом шин из-за поворота вывернула черная, блестящая, как смоль, машина — ретро-модель, которую Феликс видел только в журналах. Он застыл на месте, парализованный страхом. Огни фар ослепили его. Казалось, время замедлилось. Он чувствовал тепло радиатора на голенях, слышал отчаянный крик Чонина.
Машина резко затормозила, остановившись в сантиметрах от его ног.
Сердце Феликса бешено колотилось в груди. Он стоял, не в силах пошевелиться, глядя на свое бледное отражение в лаке капота.
Дверь со стороны водителя открылась, и из машины вышел человек. Высокий, в струящихся черных брюках и бархатном пиджаке, с лицом, которое, казалось, сошло с полотен эпохи Возрождения. Это был Хёнджин. Его глаза, темные и немного насмешливые, скользнули по Феликсу, потом по Чонину.
— Прошу прощения, — его голос был низким и плавным. — Я отвлекся. Вы не пострадали?
Феликс только молча покачал головой, все еще не в силах вымолвить слова.
— Мы в порядке, — ответил за него Чонин, приходя в себя быстрее. — Но чуть не стали частью асфальта.
Хёнджин слабо улыбнулся.
—Позвольте загладить вину. Вам куда-то нужно? Я подвезу.
— В «Velvet Room», — быстро сказал Чонин, толкая под ребра все еще онемевшего Феликса.
Брови Хёнджина поползли вверх.
—О? Какая ирония. Я как раз направляюсь туда. Садитесь.
В салоне пахло кожей, дорогим табаком и масляной краской. Феликс прижался к кожаному сиденью, чувствуя себя еще более неуместным. Чонин, напротив, оживился и болтал без умолку.
Подъехав к клубу, Хёнджин вышел из машины и проводил их ко входу. У входа, оживленно разговаривая с одним из вышибайл, стоял Джисон. Увидев Хёнджина, он замер, и на его лицо моментально наползла яркая краска.
— Хёнджин-хён! — выдохнул он, слишком громко и слишком радостно.
— Джисон, — кивнул Хёнджин, его взгляд стал оценивающим, изучающим. — Новые лица. Почти что новые холсты.
Джисон перевел взгляд на Феликса и Чонина, и его обычная болтливость на секунду исчезла.
—А... да. Добро пожаловать.
Хёнджин провел их мимо очереди, мимо вышибайл, кивком головы открывая двери в другой мир. Они прошли через главный зал, где музыка была физической субстанцией, давящей на грудь, и очутились в VIP-зоне. Это был отдельный балкон, огороженный полупрозрачными черными шторами, с мягкими диванами и своим баром. Отсюда открывался вид на всю танцплощадку, на кишащую там массу тел, но при этом здесь была иллюзия уединения.
— Располагайтесь, — сказал Хёнджин, его пальцы скользнули по бархатной обивке дивана. — Шоу скоро начнется. — Его взгляд на секунду задержался на Феликсе, таком потерянном и чужом в этой обстановке. Взгляд был заинтересованным, как у художника, увидевшего интересный набросок.
Они сели. Феликс вцепился в край дивана, его костяшки побелели. Он чувствовал, как его сердце готово выпрыгнуть из груди. Сейчас. Сейчас выйдет ОН.
---
В гримерке Сынмин заканчивал подготовку. Он стоял в одних трусах, его тело было покрыто легким слоем масла, отчего кожа сияла под светом ламп. Музыка из зала доносилась сюда приглушенно, низким гулом. Он мысленно выстраивал танец. Медленный, соблазнительный. Для невинного — больше томности, меньше агрессии.
Он надел свой сценический костюм — узкие черные кожаные штаны, которые сидели на нем как влитые, и расстегнул их на несколько пуговиц внизу, обнажая линию бедер. Верх был из черной сетки, сквозь которую проступал рельеф пресса. Он ловкими движениями зачесал волосы назад, оставив несколько прядей спадать на лоб.
Его разум был чист. Он был инструментом. Функцией.
Сигнал. Его выход.
Он вышел на небольшую площадку перед VIP-ложей. Свет софитов ударил ему в глаза, превращая зал в темное пятно, усеянное блестками взглядов. Он нашел глазами именинника. Тот самый мальчик с фотографии, которую ему скинул Банчан. Феликс. Он выглядел еще моложе и испуганнее, чем на картинке. Его глаза были круглыми от ужаса и восхищения.
Музыка нарастала. Сынмин начал двигаться. Каждое движение было выверено, каждое колебание бедер — частью повествования. Он танцевал историю соблазна, историю, в которую сам не верил. Он приблизился к Феликсу, скользнул пальцами по его плечу, увидел, как тот вздрогнул и замер. Запах его парфюма, терпкий и взрослый, смешался с легким, сладким ароматом, исходящим от Феликса. Бальзам для губ? Детский крем?
Сынмин отступил, продолжая танец. Он сбросил сетчатый топ. Потом, в такт музыке, расстегнул кожаные штаны и медленно, с невыносимым для публики напряжением, стянул их.
И тут время для Сынмина остановилось.
Он стоял в центре сцены, под ярким, беспощадным светом, почти обнаженный. И на нем были те самые трусы. Мягкие, хлопковые, ярко-желтые, с широко улыбающимися мордочками Губки Боба Квадратные Штаны.
Он забыл их снять. В спешке, в своих мыслях, в этом проклятом отупении от рутины, он надел их под сценический костюм и забыл.
В зале на секунду воцарилась оглушительная тишина, а затем ее сменил взрыв хохота. Смеялись все. Смеялись вышибайлы у входа, смеялись официанты, смеялся Чонин, давясь от восторга. Даже холодный Хёнджин, наблюдавший с балкона, позволил себе улыбнуться.
Но Сынмин не видел и не слышал их. Его взгляд был прикован к Феликсу.
А Феликс не смеялся. Его рука сама поднялась ко рту, чтобы сдержать улыбку, но в его глазах не было насмешки. Там было что-то другое. Неожиданная, теплая волна нежности. Сожаление. Понимание. В этом абсурдном, нелепом контрасте — идеальное, продаваемое тело и детские, нелепые трусы — он увидел не стриптизера. Он увидел человека. Очень уставшего и, возможно, очень одинокого человека, который где-то глубоко внутри все еще хранил кусочек чего-то наивного и настоящего.
Их взгляды встретились. Стыд, ярость и унижение в глазах Сынмина. И чистая, безоружная эмпатия — в глазах Феликса.
Сынмин первый отвернулся. Он схватил свои вещи и, не глядя ни на кого, быстрыми шагами ушел за кулисы, оставив на сцене эхо своего провала и тихий, нарастающий гнев. Он ненавидел его. Ненавидел этого мальчика за то, что тот увидел то, чего не должен был видеть никогда.