Глава 1
Замшелый могильный камень.
Под ним – наяву это или во сне? –
Голос шепчет молитвы.1
На улице царила атмосфера подавленности и уныния. Густые, тяжелые облака полностью заволокли небо, создавая ощущение тесноты, будто мир сжался и давил со всех сторон. Дождь лил уже несколько дней подряд, превращая все вокруг в размытую серую акварель. Ветер неустанно жалобно выл, и эти завывания проникали под одежду и в душу. Такая погода загоняла в угол, погружая в состояние мрачности, когда даже побудить себя к самым простым действиям становилось почти невозможно. В такой день хотелось лишь одного: спрятаться в глубокую нору и не высовываться, пока мир не обретет хоть каплю цвета. Но чувство долга все равно заставляло продолжать идти вперед, даже если серость на улице в точности отражала настроение внутри.
Я медленно шагала по затерянной тропинке, что ведет к кладбищу, сжимая в руке цветы, которые только что купила. Мой взгляд скользил по мрачным плитам, увенчанным окаменевшими венками и угасшими свечами. Холодный ветер пробирал до костей, вызывая дрожь по коже, словно само кладбище выдыхает этот могильный холод.
Приближаясь к захоронениям своих родных, туман воспоминаний начинал сгущаться. Смутно, словно сквозь дымку, всплывали их лица. Мне было всего девять лет, когда произошла авария. Девять лет. Казалось бы, такая маленькая часть жизни, но именно тогда она раскололась на «до» и «после». Хоть я и выжила, но на самом деле в тот день не стало и меня. Часть моей души, светлая и беззаботная, осталась там, на том проклятом шоссе.
Но помнятся мне мамины нежные глаза, всегда полные любви, независимо от обстоятельств. Они могли быть уставшими, но в них всегда теплилась безграничная ласка. Для нее у меня были белые лилии. Продавщица в цветочном магазине, пожилая женщина с добрыми морщинками вокруг глаз, настояла, чтобы я взяла именно их, цветы, символизирующие чистоту, непорочность, счастье и любовь матери. Я аккуратно кладу цветы на мраморную плиту, и их лепестки, казалось, засияли в тусклом свете. Рядом, чуть в стороне, покоился папа. Сильный и мудрый, он всегда был готов дать нужный совет, чтобы направить меня, когда я теряла ориентиры. Слабо помню его голос, спокойный и уверенный, звучавший в голове, когда мне нужна была поддержка. Для него я принесла гортензии, купленные по совету той же продавщицы. Она сказала, что их пышные соцветия выражают искреннюю благодарность и уважение. Я слишком рано потеряла их обоих, и это кладбище стало единственным местом, где я могу по-настоящему побыть с ними.
Я стояла между их могилами, ощущая пронзительную тишину этого места. И каждый раз, когда прихожу сюда, мне становится не по себе от мысли, что гробы наполнены лишь их вещами. Тела так и не были найдены. Эта мысль, холодная и острая, пронизывает до костей. Пустота. Глубокая, зияющая пустота, которая навсегда поселилась во мне в тот день. И хотя я приношу цветы, разговариваю с ними в своей голове, я знаю, что здесь, под этими камнями, их нет. Лишь эхо их жизней, смех, любовь, что навсегда останутся со мной.
Тихий шепот ветра, ласкающий листву старых кленов, был единственным звуком, нарушавшим покой. Мой взгляд, рассеянно блуждавший по неровным рядам надгробий, наткнулся на две маленькие могилки по соседству. Сердце сжалось, как это всегда бывает, и знакомая, пронзительная тоска затопила меня. Это были могилы моих сестер – Эллы и Эмили. Каждая деталь этих скромных участков была мне родной. Аккуратный, хоть и подзабытый плющ, оплетающий небольшие каменные таблички, несколько выцветших игрушек, которые кто-то приносил давно, и, конечно, всегда свежие цветы, которые я старалась приносить так часто, как только могла. Сегодня я принесла ромашки.
Элла, моя младшая сестра, покоилась справа. Она пришла в этот мир всего на десять минут позже меня, но этих минут хватило, чтобы навсегда определить ее роль. Она была нашим солнцем, нашим вечным источником света. В самые темные моменты ее заразительный смех и беззаботная улыбка могли заставить нас забыть о горе. Элла обожала эти полевые цветы. Для нее каждая ромашка была маленькой звездочкой, упавшей с неба. Я провела пальцами по нежным лепесткам, вспоминая, как она плела из них венки, которые потом гордо носила, нацепив на мою голову или на голову Эмили.
Рядом, под второй могилой, лежала Эмили. Старшая, наша надежда, всегда полная энтузиазма. Эмили обладала редким даром – она могла поднять настроение любому, просто мимоходом бросив пару слов. Ее энергия была невероятной, ее планы – амбициозными, а вера в лучшее – непоколебимой. Ирония судьбы заключалась в том, что к любой растительности она относилась с удивительным хладнокровием. Садоводство, букеты, цветы в горшках – все это было для нее чуждо. Но я все равно положила несколько ромашек на могилку. Думаю, что ей в любом случае было бы приятно. Ведь это был знак любви, а любовь она ценила превыше всего.
Внешне я держалась. Но внутри... внутри все было совсем иначе. Морально я чувствовала себя отвратительно, словно меня вывернули наизнанку и оставили гнить под палящим солнцем. Эти страдания стали частью меня, прилипли к коже, как въевшаяся грязь, и я не знала, как от них избавиться.
Была ли это новая кожа? Новый слой меня? Или просто проклятие, от которого нет спасения?
Каждый день, просыпаясь, я проклинала судьбу.
За что? За что меня оставили в живых, когда всего, что мне дорого, меня лишили?
Этот вопрос, словно раскаленный уголь, жег меня изнутри, не давая покоя ни на минуту. Внутри пылал огонь гнева и негодования, обжигая каждую клеточку. Мне приходилось бороться, стискивая зубы, чтобы не потерять себя в этом пекле эмоций, чтобы не дать поглотить меня целиком. Иногда казалось, что я стою на краю пропасти, и одно неверное движение — и меня засосет в эту бездну отчаяния.
Я выжила. Но какой ценой?
Мое выживание казалось мне не даром, а наказанием. Каждое утро, глядя в зеркало, я видела лишь отражение своей боли, своего бессилия. Как долго я смогу притворяться, что все в порядке? Как долго эта маска будет держаться на моем лице, скрывая истинную меня, израненную и опустошенную? И самый страшный вопрос: смогу ли я когда-нибудь снова почувствовать себя живой?
Я спускалась по тропинке, каждый шаг давался с трудом. Вода хлюпала под ногами, просачиваясь в насквозь промокшие кеды. Они когда-то были серыми, а теперь стали угольно-черными, сливаясь по цвету с тяжелыми тучами, нависшими над Бронксом. Время от времени я оглядывалась назад, наивно надеясь увидеть знакомые силуэты. Сердце сжималось от тоски, но тропинка была пуста, а дождь только усиливался, смывая последние надежды.
Я шагнула за калитку и позволила себе глубоко, спокойно выдохнуть. Иногда корю себя за то, что не проявила должного упорства в поисках родителей и сестер. Меня до сих пор возмущает, что их тела так и не были найдены. Поисковая группа не потратила и недели, уверяя меня в бессмысленности дальнейших поисков. Одинокой и неопытной мне было легко промыть мозги. Но моя семья не могла просто исчезнуть с места аварии. Конечно, маловероятно, но что, если они живы? Что, если они поселились где-то в лесу и не могут отыскать дорогу домой?
Хотя, недавно я поймала себя на мысли, что пора завязывать верить в собственные иллюзии.
Несколько лет я билась головой о стену равнодушия, пытаясь достучаться до правоохранительных органов. Сначала были бесконечные звонки, затем личные визиты в душные кабинеты, пропахшие пылью и чужими несчастьями. Каждый раз, когда я описывала свой кошмар, видела, как в глазах собеседника мелькало сначала недоумение, потом — что-то вроде жалости, а потом и вовсе раздражение. Меня словно примеряли к какому-то шаблону, и я в него не вписывалась.
Помню, как однажды, после очередного визита, молодой следователь, не отрываясь от бумаг, процедил:
- «Да вы, похоже, сами себе проблемы выдумываете».
А его коллега, пожилой майор, и вовсе усмехнулся:
- «Может, вам к доктору, голубушка? Нервы у всех не железные».
Эти намеки, эти снисходительные взгляды, полные скрытого сарказма, стали невыносимы. Я чувствовала себя не жертвой, ищущей справедливости, а безумной, воображающей призраков. Каждое слово, каждый жест их словно кричали: «У тебя не все в порядке с головой».
Кульминация наступила, когда участковый, к которому я обращалась уже в пятый раз, прищурился и, побарабанив пальцами по столу, ледяным тоном произнес:
- «Еще раз вы явитесь с вашими выдумками – и мы будем вынуждены принять меры. Есть у нас одно местечко, где таких, как вы, успокаивают. Принудительно».
В тот момент я поняла, что граница пройдена. Угроза была недвусмысленной, и она парализовала меня. Я представила себе серые стены психиатрической клиники, смирительную рубашку и пустоту в глазах, и этот образ заставил меня содрогнуться.
С тех пор я перестала. Перестала звонить, ходить, просить. Страх был сильнее надежды. Страх быть запертой, заклейменной, лишенной последнего остатка достоинства. Теперь я живу с этим грузом, с этой невыносимой правдой, которую никто не хочет слышать. И я молчу. Молчу, боясь, что однажды этот приговор – приговор сумасшедшей – будет исполнен.
Голова начала гудеть от очередных размышлений на одну и ту же тему. Я плотнее сжала свой плащ-дождевик, так как уже казалось, словно вода просачивается вовнутрь брюк и футболки.
Чтобы отвлечь разум, решила прогуляться по давно потерявшему свои краски городу Бронксу. Название это эхом отдавалось в голове, но эмоций уже не вызывало. Мой взгляд скользил по тусклым силуэтам зданий, пытаясь зацепиться за что-то, что выдернуло бы меня из вязкой трясины минувших дней. Мысли, словно ненасытные хищники, так и норовили вернуться к недавним событиям, к тем удушающим моментам, что грозили окончательно разорвать остатки моей психики. Но я упрямо сопротивлялась, принуждая себя сосредоточиться на внешнем мире.
На самом деле, Бронкс сам по себе ни в чем не виноват. Это современный и динамичный мегаполис, дышащий собственным, ни на что не похожим ритмом. Он расположился посреди необъятного океана Сириус, на островке Ривия, который, по сути, является его колыбелью и единственной сушей в радиусе сотен километров. Воздух здесь был пропитан запахом соли и чем-то неуловимо металлическим, характерным для больших городов. Мой взгляд медленно перемещался от одного района к другому. Где-то высились величественные небоскребы, их стеклянные фасады когда-то ловили каждый луч света, отражая его тысячами бликов. Теперь они казались матовыми, безжизненными. А чуть дальше, в контраст им, лежали старые кварталы с сохраненной исторической застройкой. Здесь царили плавные линии арт-деко и строгая, но изящная геометрия неоклассицизма. Каждый карниз, каждая лепнина хранили в себе истории веков, но для меня они были лишь декорациями, неспособными отвлечь от внутренних бурь. Я цеплялась за эти детали, за эти архитектурные особенности, как за спасательный круг, чтобы не утонуть в мутных водах воспоминаний.
Бронкс известен своей оживленной и культурно насыщенной уличной жизнью. Отстроено немало широких улиц с многочисленными кафе, ресторанами, барами и небольшими магазинами, где люди могут наслаждаться вкусной едой, встречаться с друзьями и просто атмосферой здешнего ритма жизни.
Сейчас, даже не смотря на ужасные погодные условия, которые, судя по нарастающему ветру, лишь ухудшаются с каждой минутой, жизнь в городе бурлит так, будто у нас испепеляюще-жаркое солнце, и все вышли насладиться дневной суматохой. Уличные торговцы соревнуются в громкости криков с бродячими собаками, деловито обнюхивающими пожарные гидранты. Люди стоят в очереди за хот-догами и кофе. Мимо проезжает туристический автобус, и стоящий на втором этаже гид о чем-то вдохновленно вещает, еле удерживая свой зонт, который вот-вот улетит прочь. Все люди здесь куда-то торопятся, им нет никакого дела до других, будь они даже спасителями вселенной или чемпионами мира по боям без правил.
Наконец, на горизонте стало виднеться знакомое неоновое свечение. «Кофейная бухта». За год моей работы это название достаточно популяризировалось. Моя близкая, да и по правде говоря, единственная подруга Ванесса, по совместительству еще и владелица кофейни, любит шутить, якобы люди идут к нам, чтобы полюбоваться мной. В такие моменты я всегда одариваю ее недовольным взглядом. И нет, я не считаю себя несимпатичной или недостойной внимания со стороны противоположного пола, просто у меня самая обычная внешность, вот и все. Невысокий рост, мезоморфное телосложение, темно-каштановые волосы и голубые глаза — стандартный набор, как по мне, любоваться-то и нечем. Возможно, Ванесса просто пыталась подбодрить меня, отвлечь от лишних мыслей и подтолкнуть к налаживанию личной жизни. Но объяснять ей, что все не так просто, как кажется, не имело смысла. Она стояла на своем, а спорить с ней — все равно, что разговаривать со стеной.
В свете приближающихся неоновых огней я позволила себе улыбнуться. Пусть Ванесса и не понимала моих внутренних терзаний, ее настойчивость порой была даже милой. А сейчас, в конце рабочего дня, единственное, чего мне хотелось, — это горячий латте и тишина. В предвкушении этих простых радостей я ускорила шаг, зная, что за дверями кофейни меня ждет привычный уют и, возможно, очередная порция шуток от Ванессы.
Мои пальцы уже почти коснулись холодной, отполированной до блеска ручки двери, ведущей внутрь, как вдруг путь преградила тень. Резкий порыв ветра развеял пыль на тротуаре, и в следующую секунду передо мной выросла незнакомка в черном плаще. Капюшон скрывал черты лица, но я видела глаза – два ограненных, сияющих изумруда, мерцающих в полумраке. Они на секунду задержались на мне, пронзая насквозь, а затем, так же внезапно, как и появилась, незнакомка быстрым шагом направилась прочь.
Я замерла, провожая взглядом ее удаляющуюся фигуру, пока она не растворилась в спешащей толпе. Словно очнувшись, я сделала глубокий вдох. Выдох. Еще раз. И еще, пытаясь успокоить, бешено колотящееся сердце, которое внезапно решило устроить марафон. Разум, как всегда, не упустил случая сыграть со мной в злую шутку, подкинув в сознание образ маминого лица. Оно было размытым, нечетким, за исключением одной детали – глаз. Тех самых изумрудных глаз, которые только что скрылись среди прохожих.
1. Мацуо Басё (яп. 松尾芭蕉; Мацуо Басё, Мацуо Дзинситиро XXI год Канъэй 1644, Уэно, провинция Ига — 12 октября VII года Гэнроку 28 ноября 1694, Осака, провинция Сэтцу) — японский поэт, теоретик стиха, сыгравший большую роль в становлении поэтического жанра хайку.