Попаданка в его сердце

Первое, что она проверила, оставшись одна в больничной палате — не физическое состояние, не слабость в мышцах. Она прислушалась к своему телу, к тому месту внизу живота, где ещё так недавно бушевала знакомая, изнуряющая боль. Ничего. Ни спазмов, ни тянущего ощущения. Ни намёка на кровь. Месячные, которые начались в Виридисе с такой мучительной яркостью, просто исчезли. Словно их и не было. Как будто её тело, вернувшись в этот мир, отменило свои естественные процессы, решив, что трёхмесячная кома — достаточный перерыв.

Это было необъяснимо. Ненормально. Но врачи, которых она робко спросила об этом, лишь пожимали плечами. «После комы, после такой длительной гиподинамии, возможны любые сбои цикла. Всё придёт в норму, нужно время и восстановление». Они видели в этом медицинскую аномалию. Она же видела в этом доказательство. Доказательство того, что время там и здесь текло по-разному. Что её тело прожило в Виридисе лишь несколько дней, а здесь пролежало в беспамятстве месяцы. Или наоборот — её сознание унеслось так далеко, что физиология не успела среагировать.

Её выписали через два дня. Мать приехала за ней на такси. Дорога домой молчалива. Мать курила у открытого окна, не обращая внимания на холодный ветер, смотрела на промозглые улицы.

— Тебе нужно найти работу, — сказала она наконец, не глядя на Элизу. — Или продолжить учёбу. Сидеть в четырёх стенах с книгами — это то, что тебя до этого и довело. Нужно возвращаться к нормальной жизни.

«Нормальная жизнь». Фраза звучала как приговор. Как скучный, пресный рецепт. Элиза молча кивнула. Что она могла сказать? «Мама, я была наложницей полузмея в тёмном фэнтезийном королевстве, меня травили, а теперь я тоскую по этому, как по дому»?

Квартира была точно такой же, как и три месяца назад. Немного более пыльной, с лёгким запахом затхлости и забытости. Её комната — нетронутый музей её прежней жизни. Стеллажи с книгами, груды тетрадей с конспектами, постеры с обложками фэнтези-романов. Всё это казалось теперь бутафорией, дешёвой подделкой под что-то настоящее.

Она подошла к окну. Шёл тот же мелкий, назойливый парижский дождь. Мокрый асфальт блестел под жёлтыми огнями фонарей. Люди спешили по своим делам, сгорбившись под зонтами. Мир был плоским, двухмерным, лишённым того насыщенного, почти физического ощущения опасности, магии и… жизни, которое было в Виридисе. Здесь боль была только психологической, одиночество — экзистенциальным, а опасность сводилась к просроченным счетам или неодобрительному взгляду профессора.

Она положила ладонь на холодное стекло. И перед её внутренним взором встало другое окно — узкое, стрельчатое, с видом на мрачные башни и сад с чёрными розами. И золотые глаза, смотрящие на неё не из улицы, а из глубины комнаты, полные невысказанной ярости и той самой мучительной, извращённой нежности.

«Я стояла у окна своего мира, глядя на дождь, и понимала, что он идёт не по мне. Капли стекали по стеклу, как слёзы по лицу постороннего человека. Настоящий дождь был там — тяжёлый, пахнущий озоном и тлением, под которым можно было спрятать собственный плач. А здесь была лишь тихая, стерильная тоска, в которой не за что было зацепиться, даже чтобы умереть».

Вечером, когда мать ушла в свою комнату смотреть телевизор, Элиза, движимая непреодолимым импульсом, подошла к стеллажу. Её пальцы, ещё слабые, скользили по корешкам, пока не наткнулись на тот самый, знакомый до боли, тёмно-бордовый сафьян. «Хроники Виридиса: Кровь и Пепел».

Сердце заколотилось с такой силой, что её затошнило. Она взяла книгу. Она была такой же тяжёлой, такой же реальной. Она уселась на пол, прислонившись к кровати, и открыла её. Запах старой бумаги и переплёта ударил в нос, но теперь под ним ей чудился другой запах — дыма и полыни.

Она не стала искать знакомые главы. Она листала почти наугад, и её взгляд цеплялся за имена: Каэль Ноктис. Астрид Валькур. Люциан де Рош. Изольда Люмьер. Все на месте. Все как в её… сне? Путешествии?

И потом она увидела. Не в основном тексте. На полях книги, на чистом листе между главами, кто-то написал от руки. Не печатный шрифт, а чей-то неровный, торопливый почерк, чернилами, которые с годами побурели. Она вгляделась.

«…и чужеземка, бледная как смерть, дрожала в покоях Наследника. Она не знала языка, но понимала суть приказаний. В её глазах стоял ужас не этого мира, и это забавляло Каэля. Он велел ей мыть свой хвост, и она делала это, стиснув зубы, а её пальцы дрожали на чешуе…»

Ледяная волна прокатилась по спине Элизы. Она лихорадочно перелистнула несколько страниц.

«…он кормил её с рук, как питомца, и поцелуй со вкусом винограда был для неё горше яда. А ночью, когда приходила тоска, он находил её в спальне и брал с такой жестокостью, что на теле оставались синяки, но и с такой безумной нежностью, что она плакала от противоречия…»

Это было не в оригинальном тексте. Она знала оригинал почти наизусть! Там не было никакой «чужеземки». Там была история о политических интригах, о войне с Лордом Пустоты, о борьбе Каэля за трон. Не было этой детализированной, интимной жестокости.

Она перевернула ещё страниц. И замерла.

Там был рисунок. На полях, чёрными чернилами, схематично, но с жуткой узнаваемостью. Девушка, сидящая на коленях перед мужчиной с змеиным хвостом. Её поза, её опущенные плечи, даже разрез платья… Это была она. И лицо… не точный портрет, но в штрихах угадывалось её собственное отражение — страх, покорность, затаённый гнев.

Рядом с рисунком была ещё одна запись:
«Астрид требует наследника. Чужеземка оказалась бесплодной в этом цикле. Гнев ведьмы пал на неё, как молот. А я смотрю и думаю: сколько боли может вместить такое хрупкое создание, прежде чем оно сломается? Или прежде чем оно научится ломать других? — И.Л.»

И.Л. Изольда Люмьер.

Элиза сглотнула ком в горле. Её пальцы дрожали, листая страницы дальше. Она нашла описание бань. Сцены с Мираэль. Упоминание Лиры. Всё. Каждая деталь, каждый стыдливый момент, каждая боль — всё было здесь, аккуратно, почти дословно записано на полях любимой книги.

Это был не сон. Это был… отчёт? Дневник? Но кто его вёл? Изольда? Как? Как записи могли оказаться здесь, в её экземпляре книги, в её мире?

Она вскочила и принялась лихорадочно перебирать другие книги о Виридисе, все издания, что у неё были. Ни в одном из них не было этих записей. Только в этом, в самом первом, самом любимом, купленном в «Забвении в переплёте» много лет назад.

Она прижала книгу к груди, чувствуя, как холод от страниц проникает сквозь тонкую ткань футболки. Значит, она не сошла с ума. Между мирами существовала связь. Кто-то наблюдал. Кто-то фиксировал. И этот кто-то имел доступ сюда, в её реальность.

Мысли путались, сталкивались. Но главное было ясно: Виридис реален. Её боль была реальна. Его прикосновения — реальны. И её тоска — не болезнь, а следствие оторванной части души.

Она подошла к окну и снова посмотрела на дождь. Но теперь её взгляд был иным. Он пробивался сквозь пелену серых туч, туда, в другую реальность.

«Моя история была вписана в поля книги чужой рукой. Я была не читателем, не сновидицей. Я была чернилами на бумаге, героиней чужого дневника, которая внезапно обрела плоть. И теперь, зная это, я стояла на распутье: остаться в этом плоском, безопасном мире призраком самой себя или найти путь обратно — в тот мир, где боль была острее, но где я, вопреки всему, чувствовала себя по-настоящему живой».

Она открыла книгу на последней записи. Там, под описанием пустых покоев после её «потери сознания», чьей-то рукой было выведено всего три слова, от которых кровь застыла в жилах:

«ОНА ВЕРНЁТСЯ. ОБЯЗАТЕЛЬНО.»