Попаданка в его сердце

Три дня. Семьдесят два часа, наполненных тупой, выворачивающей болью, что скручивала низ живота в тугой, болезненный узел. Это была не та острая, разрывающая боль от его вторжения, а нечто более коварное и привычное — собственное тело, взбунтовавшееся против неё и против обстоятельств. Лира приносила тёплые грелки из камня, обёрнутые в шерсть, и травяные настои, пахнущие ромашкой и чем-то горьковатым, но облегчение было мимолётным.

Элиза лежала, свернувшись калачиком на кровати, уставившись в стену. Воспоминания о её мире бились в висках назойливой, болезненной ностальгией. Она думала не о самолётах или смартфонах. Она думала о глупостях. О пластиковой упаковке с прокладками, о коробке таблеток «Ибупрофен» в ящике тумбочки, о электрической грелке, которую можно было просто включить в розетку. О горячем душе, где можно было стоять, пока вода не смоет всю боль и всё унижение. О чистой, мягкой, одноразовой хлопковой ткани, а не о грубых лоскутах и рассыпчатом мху, который шелестел при каждом движении и напоминал ей, что она — дикарка в мире, который хотел от неё только одного.

Она тихо плакала. Не от боли. От бессилия. От тоски по нормальности, которая казалась теперь раем, самой прекрасной из вымышленных сказок. Она хотела домой. Не в Париж даже. Просто домой. В место, где её тело принадлежало только ей, и его естественные циклы не становились поводом для политических разносов и угроз.

Лира сидела на полу у кровати, её рука осторожно лежала на одеяле рядом с плечом Элизы.
—Всё пройдёт, госпожа, — шептала она. — Все женщины через это проходят. Это… это значит, что вы здоровы. Сильны.

— Я не хочу быть сильной, — сквозь слёзы выдохнула Элиза. — Я хочу, чтобы не болело. Хочу, чтобы всё это кончилось.

— Я знаю, — просто сказала Лира, и в её голосе была такая глубокая, простая жалость, что Элизу снова затрясло от рыданий.

Вечером третьего дня, когда боли стали чуть притупляться, в дверь постучали. Вошла незнакомая служанка, не старше Лиры, с пустым, отрешённым лицом. В руках у неё был небольшой серебряный поднос, а на нём — одна-единственная хрустальная рюмка, наполненная жидкостью цвета тёмного вина, но более густой, почти чёрной в глубине. От неё исходил сладковатый, пряный запах, перебивающий запах трав.

— От госпожи Валькур, — монотонно произнесла служанка, протягивая поднос. — Напиток для облегчения страданий и восстановления сил. Приказано выпить немедленно.

Лира настороженно привстала, но не посмела перечить. Элиза смотрела на рюмку. Мысль о том, что Астрид посылает ей обезболивающее, казалась нелепой. Но, может быть, ведьма просто хотела поскорее привести её в «рабочее» состояние? Или это была очередная мерзкая микстура для «нормализации цикла»?

Она была слишком измотана, чтобы сопротивляться. Слишком хотелось, чтобы боль ушла. Она взяла рюмку. Жидкость была тёплой, почти горячей. Запах теперь казался ей слишком сладким, приторным, с гнилостной ноткой под специями.

— Выпейте, пожалуйста, — сказала служанка, и её глаза, пустые, как стекло, были устремлены на Элизу. — Мне нужно доложить, что приказ исполнен.

«Я поднесла отраву к губам, зная, что это может быть смерть. Но в тот момент смерть казалась не страшнее, чем ещё один день в этом теле, в этой боли, в этой клетке. Я выпила залпом, как тост за собственное безумие».

Вкус был омерзительным. Сладкая вязкая жидкость обжигала горло, а послевкусие было горьким, как пепел и миндаль. Она едва не выплюнула, но служанка смотрела неотрывно. Элиза проглотила. Тепло разлилось по желудку, но почти сразу сменилось странным, леденящим холодом, который пополз вверх, к сердцу, и вниз, к конечностям.

Рюмка выпала у неё из пальцев и разбилась о каменный пол. Звук был далёким, как из другого измерения. Лира вскрикнула. Служанка развернулась и вышла, не оглядываясь.

— Госпожа?! — Лира бросилась к ней.

Но Элиза уже не слышала. Мир закружился, поплыл. Цвета спутались в грязную, коричнево-чёрную массу. Звуки стали глухими, словно её голову окунули в воду. Она почувствовала, как её тело судорожно дёргается, но не могла этим управлять. Из горла вырвался хрип, не её голос. Холод достиг сердца, сжал его ледяной рукой, и всё внутри оборвалось в тишину. Последнее, что она увидела, — перекошенное от ужаса лицо Лиры, прежде чем тьма поглотила её целиком.

---

Свет. Белый, резкий, режущий глаза даже сквозь веки. Не тёплый жёлтый свет факелов или камина. Холодный, безжизненный свет люминесцентных ламп.

Шум. Не тишина каменных коридоров или шёпот ветра в саду. Монотонный, назойливый пик какого-то прибора. Приглушённые голоса, шаги по линолеуму. Запах. Резкий, химический запах антисептика, хлорки, лекарств. И под ним — слабый, но узнаваемый запах больничной еды.

Элиза медленно открыла глаза. Потолок. Белый, ровный, с квадратными панелями. Она повернула голову. Рядом стояла стойка с капельницей, прозрачная трубка вела к её руке, закреплённой лейкопластырем. На ней было бледно-синее больничное платье с короткими рукавами. Окно. За ним — серое парижское небо и знакомые крыши.

Она была в больнице. В своей реальности.

Дверь открылась, вошла женщина в белом халате — врач, и за ней, робко заглядывая, — её мать. Лицо матери было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. В её взгляде не было ни тепла, ни облегчения — лишь усталая отстранённость и смутное раздражение.

— Элиза? Ты… ты с нами? — спросил врач, мягким, профессиональным тоном, наклоняясь над ней.

Элиза попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый звук. Губы были сухими, потрескавшимися.

— Воды, — прошептала она.

Мать механически налила из графина в пластиковый стаканчик и поднесла к её губам. Вода была тёплой, безвкусной, но это была самая прекрасная вещь на свете.

— Где я? — наконец выдавила Элиза, её голос был чужим, слабым.

— В больнице Святой Анны, — ответил врач. — Ты была в коме, дорогая. Почти три месяца.

Три месяца. Слова не укладывались в голове. Три месяца здесь, в этой койке, в то время как её разум… её разум был в Виридисе. Всего несколько дней. Или недель? Временные пласты смешались, спутались в клубок.

— Кома? — переспросила она тупо.
—Да. Ты упала в обморок в той книжной лавке, помнишь? У старого Клода. Скорая приехала, доставила тебя сюда. Сначала думали на инсульт или сильное отравление, но все анализы были… в норме. Ты просто не просыпалась. Мы поддерживали жизненные функции. А теперь… ты здесь.

Врач что-то проверяла на мониторе, щупала пульс. Мать стояла в стороне, глядя в окно.
—Что… что со мной было? — спросила Элиза, чувствуя, как паника начинает подниматься где-то глубоко, под слоем лекарственной апатии.

— Мы не знаем, — честно сказала врач. — Случай необъяснимый. Но главное — ты пришла в себя. Сейчас тебе нужно восстанавливаться. Мышцы ослабли, потребуется реабилитация. И… — врач перевела взгляд на мать, — психологическая помощь. Подобные состояния часто имеют психосоматическую природу.

Психосоматическая. Значит, они думали, что она сама себя загнала в кому. Из-за стресса, одиночества, побега от реальности в книги. И ведь они были не так уж далеки от истины.

— Мне… мне снились очень яркие сны, — тихо сказала Элиза, глядя на капельницу.

— Несомненно, — кивнула врач. — Мозг в таком состоянии может создавать невероятно детализированные миры. Это нормально. Постарайся не зацикливаться на них. Они не реальны.

Не реальны. Слова врача должны были утешить. Но они вонзились в грудь, как нож. Чёрный дворец, холодные камни, запах мирры и яда, золотые глаза, полные ненависти и страсти… Лира с её добрыми, испуганными глазами… Боль от месячных и унижение от мха… Всё это — нереально? Просто сон? Галлюцинация воспалённого сознания?

Она закрыла глаза, и перед ней с болезненной чёткостью встало лицо Каэля в последний миг перед отъездом. Его пальцы, впившиеся в её запястье. Жди. Выживай.

«Мне сказали, что я проспала три месяца, а мой великий побег в другой мир был лишь сном ума, сломленного одиночеством. Но как тогда объяснить, что запах полыни на моей коже казался реальнее, чем этот стерильный больничный воздух? Что боль в животе от выпитого яда была острее, чем любая фантомная боль? И что тоска, разрывающая грудь, была направлена не на Париж, а на место, которого, как они утверждают, никогда не существовало?»

Мать, так и не подойдя ближе, пробормотала что-то о том, что ей нужно на работу, и вышла. Врач, проверив всё необходимое, тоже удалилась, пообещав зайти позже.

Элиза осталась одна в палате. Она смотрела на серое небо за окном, на знакомый, скучный пейзаж. Она была дома. Она выжила. Она избежала яда, боли, унижений, интриг.

Почему же тогда она чувствовала, что её настоящее «я», её душа, осталась там, в тёмных коридорах Чёрного дворца, истекая кровью и отравой? И самое страшное — почему часть её отчаянно хотела обратно?