Попаданка в его сердце

Тишина, наступившая после отъезда Каэля, была особого рода. Не мирная, а звенящая, натянутая, как тетива лука перед выстрелом. Элиза осталась в своих новых покоях, которые за несколько дней успели стать не убежищем, а роскошной клеткой с улучшенными условиями содержания.

Изольда, верная своей роли поставщика «нужного», прислала ей книги. Не свитки, не потрепанные фолианты из дворцовой библиотеки, а прекрасно изданные тома в кожаном переплете. Истории Виридиса, трактаты по базовой магии растений, даже сборники придворных поэм. И странное дело — Элиза, к собственному изумлению, понимала язык. Не полностью, не все обороты, но смысл текста был ясен, будто она учила его годами. Это пугало больше, чем непонимание. Значит, её разум, её самая суть медленно врастала в этот мир, как корни в камень.

Помимо книг принесли холсты, пяльцы, шёлковые нити всех оттенков — от цвета запекшейся крови до мертвенной синевы ночного неба. «Для благородного времяпрепровождения наложницы», — как язвительно заметила Изольда, лично доставившая корзину с материалами. Вышивка. Занятие для терпеливых, покорных, тех, чьи мысли должны быть заняты узором, а не интригами. Элиза ненавидела это с первой же минуты. Игла казалась ей смехотворно хрупкой и бесполезной в руках, которые мыли окровавленные клинки и знали прикосновение чешуи.

Каэль уехал на неделю. Совместный патруль с силами Люциана де Роша на восточной границе. Формально — демонстрация единства перед лицом угрозы Лорда Пустоты. Неформально — Астрид, по всей видимости, решила разлучить их, чтобы проверить, как Элиза поведет себя без его «влияния», и дать ему остыть. Его прощание было сухим, официальным, полным холодных приказов слугам обеспечить её безопасность. Но в последнюю секунду, когда никто не видел, его пальцы сжали её запястье с такой силой, что остались белые отпечатки, а в глаза метнулась безмолвная, яростная команда: Жди. Выживай.

И вот она выживала. На четвертый день тоска и клаустрофобия стали невыносимыми. Лира, видя её мрачное настроение, робко предложила прогуляться в Южном саду, том самом, что упоминал в записке Люциан. Элиза, вспомнив предостережение, колебалась, но вид солнечных лучей, падающих из высокого окна, пересилил. Она нуждалась в воздухе. В чём-то, что не пахло каменной пылью, воском и её собственным страхом.

Сад оказался запущенным, но прекрасным в своём диком упадке. Буйные розы с почти чёрными бутонами оплетали полуразрушенные беседки, темно-лиловые ирисы росли у заросшего пруда, в котором смутно угадывалось отражение башен дворца. Воздух был густым от аромата цветов и влажной земли.

Они с Лирой шли по узкой, размытой дождями тропинке. Лира болтала о простом: о новых рецептах печенья на кухне, о том, как повариха выгнала кухонного кота за кражу рыбы. Элиза слушала вполуха, вдыхая свободу, пусть и ограниченную высокими стенами. И тут она почувствовала это. Знакомое, глубоко внутреннее тянущее ощущение внизу живота. Лёгкий спазм. А потом — тёплую, влажную волну, пропитавшую тонкое бельё под платьем.

Она замерла на месте. Ледяная волна осознания смыла все остальные мысли. Месячные.

— Госпожа? — обеспокоенно спросила Лира, заметив её бледность.

— В покои, — выдохнула Элиза, и голос её звучал деревянно. — Сейчас же.

Она почти побежала обратно, чувствуя, как с каждым шагом влага расползается, становится заметнее. Стыд, дикий и острый, охватил её. Не тот стыд, что был от прикосновений Каэля. Более примитивный, животный. В её мире это была бы мелкая бытовая неприятность. Здесь, в мире, где её тело стало государственным достоянием, объектом пристального наблюдения, — это был провал. Провал миссии. Крах надежд Астрид. И её собственных? Она не успела в этом разобраться.

В покоях она скинула испорченное платье и нижнее бельё. На светлой ткани расплылось алое пятно. Лира, не растерявшись, кивнула и выскочила из комнаты. Вернулась она с охапкой мягкой, но грубой отбеленной ткани, нарезанной на лоскуты, и мхом, упакованным в чистый холст. Мох был сухим и рассыпчатым.

— Вот, — сказала Лира, опустив глаза. Её щёки горели румянцем. — Это… так все делают. Ткань складываешь, внутрь мох… Он впитывает. Потом меняешь. Я… я помогу.

«Она принесла мне тряпки и мох, как древние римлянки или средневековые крестьянки. В этом жесте не было стыда, лишь простая, печальная практичность выживания. Но для меня это было не возвращение к естественному циклу, а горькое напоминание: моё тело отказалось играть по их правилам, вернув меня в состояние хрупкой, смертной, бесполезной для их целей женщины».

Элиза, стиснув зубы, позволила Лире помочь ей организовать это примитивное, унизительное приспособление. Боль в животе нарастала, знакомая и враждебная. Дверь отворилась без стука.

Вошла Мираэль Сильвена. Лекарь выглядела ещё более хрупкой и испуганной, чем обычно. В её руках был небольшой деревянный ящичек.

— Мне… мне доложили, что вам нездоровится, — пролепетала она, не поднимая глаз. — Госпожа Валькур велела… проверить.

— Проверить? — с вызовом повторила Элиза, закутываясь в халат. — Что тут проверять? Женские дела. Цикл.

— Мне нужно убедиться, что это… именно он, — ещё тише сказала Мираэль. Её пальцы дрожали, когда она открыла ящичек. Там лежали странные инструменты и несколько склянок. — И… взять образец. Для… для анализов.

«Образец». Кровь. Они хотели её кровь. Чтобы убедиться, что это не выкидыш, не болезнь, а просто проклятая, обычная менструация. Чтобы поставить жирный крест на планах на этот месяц.

Элиза без сил опустилась на стул и кивнула. Что ещё оставалось? Мираэль, извиняясь шёпотом за каждое прикосновение, провела быстрые, профессиональные манипуляции, подтвердила факт, собрала несколько капель крови в тонкую стеклянную трубочку. Её лицо при этом было пепельно-серым.

— Вы… не беременны, — констатировала она, и в её голосе прозвучало странное облегчение, смешанное с новым, леденящим страхом. — Это просто… естественный цикл. Я доложу госпоже Валькур. Она… она велела дать вам это.

Мираэль достала из ящичка небольшую глиняную кружку с отваром. Запах был отвратительным — горькая полынь, мята и что-то металлическое.
—От боли. И… чтобы цикл нормализовался. — Она почти силой впихнула кружку в руки Элизе. — Выпейте, пожалуйста. Мне нужно будет доложить, что вы приняли лекарство.

Элиза, морщась, залпом выпила мерзкую жидкость. Горький вкус обжёг горло, но через несколько минут ноющая боль в животе действительно начала притупляться, смениваясь странной, тяжёлой теплотой.

Мираэль собрала свои инструменты и почти побежала к двери. На пороге она обернулась. Её огромные, испуганные глаза встретились с взглядом Элизы.
—Она будет очень зла, — прошептала лекарь. — Будьте готовы.

Она исчезла. Лира, вся сжавшись, предложила принести грелку с тёплыми углями, но Элиза её отослала. Она хотела остаться одна. Она сидела в кресле у остывающего камина, сжимая в руках пустую глиняную кружку, и смотрела на свои холсты и нитки для вышивки. Ирония судьбы была горькой, как тот отвар. Ей прислали материалы для создания красоты, а её собственное тело устроило беспорядок, красноречивее любой вышивки говорящий о её «неудаче».

Она ждала. Ждала несколько часов. И шторм пришёл.

Астрид Валькур вошла не как всегда — бесшумной, холодной тенью. Она ворвалась. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. От неё веяло не полынью, а ледяным гневом, который сжигал воздух вокруг.

Она остановилась перед Элизой, и её стальные глаза сверлили её насквозь.
—Так, — произнесла она, и одно это слово было острее любого лезвия. — Цикл. Месячные. Значит, плод не прижился. Или не был зачат вовсе.

Элиза молчала. Противостоять этому взгляду было невозможно.
—Ты разочаровала, девочка. Я предоставила тебе условия. Далa время. А ты… ты оказалась пустой. Бесплодной, как выжженная солончаковая земля.

— Он был всего два раза, — тихо возразила Элиза, ненавидя себя за это оправдание.
—А должно было хватить и одного! — голос Астрид взвизгнул, потеряв на миг ледяной контроль. Она сделала шаг вперёд, и её рука взметнулась. Элиза инстинктивно зажмурилась, ожидая удара, но его не последовало. Ведьма лишь схватила её за подбородок, впиваясь ногтями в кожу. — Ты не понимаешь? Каждый цикл — это потерянный месяц. Это время, которое работает против нас. Против него! Его враги не дремлют. А ты… ты занимаешь место, которое могла бы занять более плодовитая самка.

Она отпустила её с таким отвращением, будто коснулась падали.
—Теперь слушай внимательно. Пока у тебя идут эти… дела, ты бесполезна. Но как только они закончатся, твоя обязанность удваивается. Ты будешь являться к нему по первому зову. Ты будешь делать всё, чтобы это случилось как можно чаще. Я прикажу Мираэль составить тебе рацион, усиливающий фертильность. И приготовить зелья, если понадобится.

Она обвела взглядом покои, её взгляд упал на нетронутые холсты.
—И займись наконец тем, для чего тебя здесь содержат. Сиди. Шей. Вышивай. И молись твоим вымышленным богам, чтобы в следующий раз твоё нутро оказалось не таким бесплодным. Потому что если через три месяца мы не увидим результатов… — она не договорила, но в её паузе повисла угроза страшнее любой конкретики. — Твоё положение «почти невесты» может очень быстро смениться положением «никому не нужной обузы». А с обузами в этом дворце не церемонятся.

Она развернулась и ушла, хлопнув дверью. В воздухе остался лишь запах её ярости и горькой полыни.

Элиза сидела, не двигаясь. Боль в животе теперь казалась ничтожной по сравнению с холодом, сковавшим её изнутри. Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Бледное лицо, глаза, слишком большие от испуга и усталости. Она положила руку на низ живота, где бушевала жизнь, не желанная ведьмой, не нужная змею, а только её собственная, простая, человеческая, упрямая жизнь.

Они хотели наследника. А её тело ответило кровью. Первой, но, она чувствовала, не последней битвой в этой тихой, грязной войне за её собственную утробу. И она понимала, что проиграла лишь один раунд. Но война только начиналась.