Попаданка в его сердце

Утро после его ночного визита не принесло ясности. Элиза проснулась одна, в смятой постели, где на подушке остался лишь слабый запах дыма, полыни и чего-то ещё, глубоко мускусного, что теперь безошибочно ассоциировалось с ним. Тело ныло, но не от жестокости, а от непривычной, почти неуклюжей нежности, с которой он касался её в последние часы темноты. Его признания витали в воздухе, как ядовитый и сладкий дым. Он любил её. Или то, что он называл любовью, было сродни болезни, захвату территории, безумию.

Лира, принеся завтрак, избегала смотреть ей в глаза, но на столе, помимо еды, лежала маленькая, аккуратно свёрнутая записка. Неразборчивый почерк: «Гуляйте сегодня в Южном саду. Опасайтесь случайных встреч. Ваш благожелатель. Л.». Люциан. Генерал. Полукровка. Предатель своего ордена. И теперь — «благожелатель». Элиза смяла записку и сунула под матрас. Ещё одна фигура на шахматной доске делала ход.

Астрид Валькур явилась сама, как холодный ветер. Она осмотрела Элизу тем же оценивающим взглядом, каким осматривала бы редкий, капризный гриб в своей лаборатории.

— Его Высочество провёл здесь ночь, — констатировала она. Не вопрос. Факт. — Интересно. Его… увлечённость превосходит расчёт. Это и хорошо, и опасно. Хорошо, потому что увеличивает частоту контактов и, следовательно, шансы на зачатие. Опасно, потому что привязанность делает его предсказуемым. А предсказуемый правитель — мёртвый правитель.

Она подошла вплотную.
—Тебе повезло, девочка. Ты разбудила в нём не просто похоть. Но не воображай себя особенной. Ты инструмент. И как любой инструмент, ты можешь быть сломан, если выйдешь из-под контроля. Я слышала, генерал де Рош проявляет к тебе интерес. Забудь. Его кровь — смесь человека и демона. Она осквернит любую чистую линию наследования. Ты принадлежишь Каэлю. Пока он тебя хочет. И пока я позволяю этому продолжаться. Понятно?

Элиза кивнула, сжимая пальцы под складками простого платья, которое Лира принесла ей вместо вчерашнего бархата. Противостоять открыто было самоубийством.

— Понятно, — тихо ответила она.

— Отлично. Продолжай выполнять свою функцию. И помни — твои прогулки, твои разговоры, даже твои мысли теперь имеют значение. Я буду наблюдать.

После ухода Астрид в воздухе ещё долго висел запах полыни и угрозы.

Изольда Люмьер появилась будто из тени, когда Элиза, следуя странному импульсу, вышла в небольшой внутренний садик, примыкавший к её новым покоям. Шпионка сидела на низкой каменной скамье, залитой бледным солнцем, и чинила крошечный, изящный арбалет.

— О, наша восходящая звезда, — прозвучало её приветствие, игривое и острое, как лезвие стилета. — Как поживает будущая мать наследника? Уже чувствуешь, как в тебе зреет царственная личинка?

— Оставь меня, Изольда, — устало сказала Элиза, пытаясь пройти мимо.

— И почему это? — Изольда встала, блокируя путь. Её единственный видимый аметистовый глаз сверкал. — Мы же подруги. Почти. Я дала тебе платье. Предоставила кров. Дали. Пора и мне получить что-то взамен.

— Я не знаю, что ты хочешь.
—Я хочу многого, — Изольда приблизилась. От неё пахло дымом, кожей и дорогими, дурманящими духами. — Но с тобой… мне интересно. Ты не такая, как они все. Ты видишь этот мир со стороны. Как картину. Или как тюрьму. Мне нравится эта перспектива.

Она протянула руку и, прежде чем Элиза успела отпрянуть, поправила прядь её волос, зацепившуюся за ветку розы. Её пальцы задержались на щеке, скользнули к линии челюсти. Прикосновение было лёгким, но намеренным, изучающим.

— Ты красива такой, знаешь ли? Не вылизанно-придворной красотой. А дикой. Испуганной и злой одновременно. Как раненная пантера в клетке. Это… возбуждает.

«Её пальцы на моей коже были нежными, но в её словах сквозило хищное любопытство коллекционера, нашедшего новый, диковинный экспонат. Она предлагала дружбу, но в её глазах я читала меню, где я значилась и как союзник, и как потенциальный трофей».

— Я не интересуюсь женщинами, — твёрдо сказала Элиза, отступая на шаг.

— Жаль, — Изольда надула губы в преувеличенной гримасе, но в её глазах не было обиды, лишь азарт. — Но кто знает, что принесёт будущее? В этом дворце скучно. А ты… ты гвоздь, вбитый в гладкую, прогнившую доску. За тебя так приятно цепляться. Или… раскачивать. Подумай об этом. Одиноким здесь быть смертельно опасно. А у меня… есть информация. Много информации. И я могу быть очень щедрой к тем, кто мне дорог.

Она повернулась и ушла, оставив за собой шлейф дурманящего аромата и чувство липкой, опасной заинтересованности.

Вечером пришёл он. Не ночью, а с последними лучами солнца. Без предупреждения. Дверь открылась, и он вошёл, заполнив собой пространство маленькой гостиной. Лира, подававшая чай, испуганно ахнула и выскочила, как ошпаренная.

Каэль выглядел… опустошённым. Его обычно безупречная осанка была сломлена, в глазах стояла тяжёлая, невыносимая усталость. На нём не было ни доспехов, ни церемониальных одежд — простые чёрные штаны и рубашка с расстёгнутым воротом. Он молча подошёл к камину и уставился на огонь.

— Что случилось? — спросила Элиза, не вставая с кресла.

— Война. Предательство. Глупость. Всё, как всегда, — отозвался он, не оборачиваясь. — Иногда я думаю, что этот мир действительно заслуживает того, чтобы быть вымышленным. Чтобы кто-то взял и стёр его, как неудачный черновик.

Он повернулся к ней. В его взгляде не было сегодня ни ярости, ни страсти. Была лишь просьба. Немая, отчаянная просьба о передышке.
—Не говори. Просто… будь тут.

Он подошёл, лёг на ковер перед камином, вытянув свой мощный хвост, и потянул её за руку. Она, повинуясь неосознанному импульсу, опустилась рядом. Он обвил её руку своим хвостом — не сжимая, а просто обвил, как плющ, и притянул её спиной к своей груди. Его руки обняли её, его лицо уткнулось в её волосы. Они лежали так, смотря на огонь, и его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже, спокойнее.

— Расскажи мне о своём мире, — вдруг попросил он, его голос прозвучал приглушённо, прямо у неё над ухом. — О том, где я был картинкой на бумаге. Каким он был?

И она начала рассказывать. Сначала неуверенно, потом всё свободнее. Она рассказывала о Париже, о дожде, о книжной лавке. О матери, которая была не злой, просто пустой, как выцветшая фотография. Об одиночестве, которое можно было заполнить только чужими историями. Она говорила о самолётах, летающих в небе, о машинах, о свете, который зажигается от прикосновения к стене. О крошечных устройствах — смартфонах — в которых умещался доступ ко всем знаниям и всем людям мира, и которые при этом делали людей только одинокее.

Он слушал, не перебивая, лишь иногда его хвост слегка сжимался вокруг её талии, когда она описывала что-то особенно непостижимое.

— А как… как женщины в твоём мире? — спросил он после долгого молчания. — У них нет… циклов? Болей? Как они справляются?

Вопрос был настолько неожиданным, практичным и по-человечески уязвимым, что Элиза рассмеялась. Коротко, почти истерично.
—Справляются. Есть лекарства. И… средства гигиены. Прокладки. Тампоны. — Она пыталась объяснить, краснея в темноте, но он слушал с полнейшей серьёзностью, как стратег, изучающий особенности нового театра военных действий.

— Удобно, — заключил он. — У нас ведьмы варят зелья, которые сводят с ума от боли, или используют тряпки и мох. Магия часто бесполезна против простой биологии.

Он замолчал, а потом спросил совсем тихо:
—И в этом твоём мире… были у тебя другие? Мужчины?

— Нет, — честно ответила Элиза. — Были… попытки. Но они казались такими незначительными. По сравнению с тем, что я чувствовала к вымышленному тебе. Это звучит безумно.

— Это и есть безумие, — прошептал он, целуя её в макушку. — И мы оба в нём погрязли. Мой мир — тюрьма. Твой — сказка. А мы где-то посередине. В щели.

Он перевернул её к себе и стал целовать. Медленно, глубоко, с той же нежностью, что и прошлой ночью. Но сегодня в его ласках не было отчаяния. Была печаль. И огромная, неподъёмная нежность. Он раздевал её, целуя каждый открывшийся участок кожи, как будто запечатлевая её реальность. Он входил в неё не яростно, а почти благоговейно, и они двигались в такт друг другу, не как противники, а как сообщники в бегстве от всего мира. Пик был тихим, глубоким, больше похожим на печальное прощание, чем на триумф.

После, лежа в сплетении конечностей и чешуйчатого хвоста, он сказал:
—Я не могу защитить тебя днём. Придворные, Астрид, генерал… они все что-то замышляют. Тебе нужно быть умнее. Жёстче. Используй то, что даёт тебе положение моей наложницы. Но никогда не доверяй им. Никому.

— Даже тебе? — спросила она, глядя в пламя.

— Особенно мне, — хрипло выдохнул он. — Потому что я… я слаб, когда дело касается тебя. И они это скоро поймут.

---

Далеко за пределами Чёрного дворца, в руинах древней обсерватории, где звёзды, как говорили, были ближе к земле, Рейнард Мортис, Лорд Пустоты, наблюдал за движением мрачных светил в искажённом магией небе. Перед ним в чаше из черепа кипела чёрная, маслянистая жидкость, в которой мелькали образы.

Он видел Чёрный дворец. Видел покои, где две фигуры спали в странном, тревожном спокойствии. Его взгляд, лишённый век, безглазый и всевидящий, остановился на бледной девушке.

«Чужеродная песчинка в часах мироздания, — прошипел он голосом, похожим на скрип ржавых шестерней. — Она не просто читательница. Она — ключ. Её внимание оживило узор. Её связь с Наследником меняет предопределённые пути. Пока она жива, книга пишется заново. Пока она не забеременела… ещё можно стереть».

Он протянул над чашей длинную, костлявую руку. Тень от его пальцев легла на отражение Элизы, словно паутина.
«Слишком много интересов вокруг неё.Ведьма, генерал, шпионка… Все хотят её использовать. Значит, нужно действовать не силой, а тишиной. Яд? Несчастный случай? Нет… нужно нечто, что разорвёт саму связь. Что заставит его отвернуться. Или… что уничтожит её, не оставив и намёка на насилие извне».

В чаше образы сменились: он увидел оранжерею с ядовитыми цветами, увидел склянку с прозрачным эликсиром в лаборатории Астрид, увидел ревнивый взгляд молодой служанки, подающей Элизе утренний чай.

Тонкая, безгубая щель, бывшая когда-то его ртом, изогнулась в подобии улыбки.
«Страх,— прошептал он. — Зависть. Неведение. Лучшее оружие — то, что уже есть в стенах его же дома. Надо лишь… указать направление».

Он сдул на чашу, и изображения расплылись. План начал складываться. Холодный, безжалостный, как сама пустота. Элиза, наслаждающаяся мимолётным покоем в объятиях змея, ещё не знала, что на неё уже нацелен не клинок, а нечто куда более страшное — безликий, беспощадный сюжет, жаждущий вернуть всё на круги своя.