Попаданка в его сердце

Вода в медном тазу была горячей, почти обжигающей, и именно этого сейчас жаждало тело Элизы — сжечь на коже остатки чужого прикосновения, стереть память о пальцах лекаря, о пронизывающем взгляде Астрид. Лира, движениюясь тихо и ловко, словно боясь потревожить воздух, помогала ей снять бархатное платье и шелковое белье. Когда Элиза ступила в таз, вода окрасилась в слабый розоватый оттенок — смывались последние следы утра.

— Вам... больно? — робко спросила Лира, намыливая кусок мягкого, пахнущего лавандой мыла.

Элиза, сидя с коленями, подтянутыми к подбородку, лишь покачала головой. Боль была внутри, глубже кожи. Боль от предательства собственного тела, от унизительной процедуры, от холодных расчетливых слов ведьмы. Но как объяснить это девочке, чьи заботы, вероятно, ограничивались побоями экономки и тяжестью ведер с водой?

Лира мыла ее спину осторожными, почти благоговейными движениями. Ее пальцы, хоть и грубые от работы, касались кожи с такой бережностью, на какую, казалось, не был способен никто в этом жестоком мире.
—У вас синяки, — прошептала она. — Я... я принесу мазь позже. У меня есть своя, из календулы. Очень помогает.

В ее голосе не было ни любопытства, ни осуждения. Только простая, искренняя забота. Это было так неожиданно, что у Элизы вдруг предательски задрожали губы. Она быстро провела по лицу мокрой рукой, смывая несуществующую воду с глаз.

Помывшись, она позволила Лире помочь ей одеться в простую, но чистую и мягкую ночную сорочку из тонкого льна. Девушка расчесала ее спутанные волосы гребешком из слоновой кости, молча распутывая узлы.

— Теперь вам нужно поесть, — убежденно сказала Лира, закончив. — Вы бледная. Я принесла ужин из кухни. Там... там для вас уже готовят отдельно.

На небольшом столике в гостиной действительно стоял поднос. Но не с остатками с барского стола, а с аккуратно сервированной трапезой: тарелка с тушеным кроликом в соусе, свежий хлеб, тушеные овощи, кувшин фруктового морса и даже небольшая вазочка с вареньем из лесных ягод. Это был ужин не служанки, но и не знатной дамы. Нечто среднее — достойное, но без излишеств.

Элиза села. Запах еды, на этот раз, не вызывал отторжения. Пустота внутри требовала заполнения. Но она не могла есть, глядя на то, как Лира стоит у стены, опустив глаза.
—Сядь, — сказала Элиза, указывая на стул напротив. — Поешь со мной.

Лира вздрогнула и отшатнулась, словно ей предложили выпить яду.
—О, нет, госпожа... я не могу... меня накажут...

— Здесь никого нет, кроме нас, — настаивала Элиза. Ей вдруг отчаянно захотелось этого — простого человеческого контакта. Не интриг, не расчетов, не животной страсти. Просто разделить трапезу с другим живым существом. — И я прошу тебя. Мне... одиноко. А еды здесь слишком много для одной.

Лира неуверенно посмотрела на дверь, потом на поднос, потом на искреннее, уставшее лицо Элизы. Наконец, она робко подошла и опустилась на край стула, готовая вскочить при малейшем шорохе.

— Возьми хлеб, — сказала Элиза, отламывая себе половину буханки и протягивая другую половину девушке. — И расскажи мне о себе. Как тебя сюда забросило?

Лира, сначала с опаской, а потом все смелее, начала есть. Она рассказала простую историю: дочь крестьянки из дальнего села, отданная во дворец в услужение пять лет назад, чтобы спасти семью от голода. Ее мир состоял из кухни, коридоров и страха перед старшими слугами. Она никогда не видела Каэля близко, лишь мельком, и дрожала при одной мысли о нем.

— А вы... — Лира осмелела, — вы ведь не отсюда? Все шепчутся. Говорят, вы призрак или дух. Или... что Его Высочество нашел вас в другом мире.

— В каком-то смысле, так и есть, — горько усмехнулась Элиза. — Я из мира, где все это... ну, не так реально. Где о нем пишут книги.

Лира округлила глаза от изумления, но не от недоверия. В ее простом мире было место и для чудес, и для ужасов.
—Значит... вы знали о нем? О нас всех? — она понизила голос до шепота.

— Думала, что знала, — призналась Элиза. — Но я ничего не знала на самом деле.

Они доели в тишине, но это была уже не неловкая тишина, а мирная. Лира собрала посуду и собиралась уходить, но на пороге обернулась.
—Госпожа... Элиза. Будьте осторожны. Здесь... здесь стены имеют уши. И зубы. Но... если вам что-то нужно — просто позовите. Я рядом.

«В её простых словах не было скрытых смыслов, как у Изольды, или леденящих пророчеств, как у Мираэль. Была лишь прямая, как луч света в подземелье, готовность помочь. И в этом была такая сила, перед которой меркли все дворцовые интриги. Я наконец-то встретила в этом мире не персонажа, а человека».

Элиза осталась одна в новых покоях. Сумерки сгустились в ночь. Она легла в кровать, которая была мягче ее прежней, но сон не шел. Мысли возвращались к Каэлю. К его холодному лицу, когда он выгонял ее. К его жестоким, властным рукам. И к чему-то еще, едва уловимому, что мелькнуло в его глазах в последний момент перед тем, как он отвернулся. Что-то похожее на... боль?

---

Тем временем Каэль Ноктис стоял в своем кабинете, но не видел перед собой ни карт, ни донесений. Он видел ее. Ее лицо, искаженное не болью, а пониманием. Пониманием того, что его слова — ложь. Он шипел от ярости, бил хвостом по дубовому столу, оставляя вмятины. Он приказал убрать всю посуду, которую она держала утром, даже ту, что не была разбита.

«Она теперь везде, — думал он с отвращением. — Её запах въелся в камни. Её страх, её стыд... её отклик. Проклятие.»

Он попытался убедить себя, что все это — игра. Что он лишь следует плану Астрид, используя удобный инструмент. Но воспоминание о том, как её тело отозвалось на его, как она прошептала «Я хочу тебя», жгло его изнутри сильнее любого яда. Он, никогда не знавший страха на поле боя, испытывал животный, панический ужас перед этим чувством. Оно делало его слабым. Уязвимым. Человечным. А он ненавидел в себе человеческое.

Он выпил кубок крепкого вина, но огонь в груди не утихал. Ему нужно было ее видеть. Убедиться, что он все еще владеет ситуацией. Что он может снова сделать ей больно и прогнать. Это был единственный способ заглушить другой, более страшный позыв — притянуть ее к себе и больше никогда не отпускать.

---

Элиза задремала, когда дверь в ее покои тихо открылась. Она не успела даже вскрикнуть, как тень заполнила пространство у кровати. Она узнала его по силуэту, по тому, как воздух вокруг сгустился и замер.

— Встань, — прозвучал его голос, низкий и хриплый.

Она отшатнулась к изголовью, натягивая на себя одеяло.
—Что тебе нужно? Ты сказал все утром.

— Я передумал, — отрезал он. В темноте его золотые глаза светились, как у настоящего хищника. Он сел на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Его рука потянулась к ее лицу. Она отстранилась, но он поймал ее за подбородок, крепко, но без утренней жестокости.

— Не сопротивляйся, — прошептал он, и в его голосе была странная, срывающаяся нота. — Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало так нелепо, так несовместимо с ним, что Элиза замерла в изумлении. И в этот миг он наклонился и поцеловал ее.

Это был не поцелуй захвата, не поцелуй-провокация. Он был... нежным. Его губы мягко прикоснулись к ее, словно пробуя, боясь спугнуть. В нем была мучительная неуверенность и такая тоска, что у Элизы перехватило дыхание. Она попыталась оттолкнуть его, уперевшись ладонями в его грудь, но он не отпустил ее лицо. Его пальцы ласково провели по ее щеке, затем погрузились в волосы.

— Перестань, — вырвалось у нее, но в голосе уже не было прежней силы, лишь смятение.

— Не могу, — простонал он прямо в ее губы, и это прозвучало как признание в самом страшном преступлении. — Ты... как болезнь. Я пытался выжечь тебя. Вырезать. А ты только глубже въелась.

Его поцелуй стал настойчивее, но все еще не грубым. Он целовал ее, как утопающий целует глоток воздуха. Его язык коснулся ее губ, прося разрешения, и она, сама не понимая почему, приоткрыла рот. Он вошел с тихим стоном, и его вкус — вино, горечь полыни и что-то сугубо его, змеиное — заполнил ее.

Одна его рука продолжала держать ее за голову, а другая скользнула под одеяло, нащупав ее бедро сквозь тонкую ткань сорочки. Его прикосновение было жарким, почти обжигающим.

— Я солгал утром, — прошептал он, отрываясь от ее губ и приникая к ее шее. Его губы коснулись того самого места у ключицы, которое он отметил в ванне. На этот раз это был не укус, а бесконечно нежное, дрожащее прикосновение. — Я не шутил. Я... никогда никого не хотел так. Это страшно. Это делает меня нищим. Ты сделала меня нищим.

«Он говорил о любви языком ранения, о желании — как о смертельной болезни. Его нежность была похожа на агонию, а признания — на проклятия. И в этом безумии была такая оголенная правда, что мое собственное сердце, закованное в лёд обиды, дало трещину».

Он целовал ее шею, плечо, скользил губами по вырезу сорочки, и каждое его прикосновение было наполнено отчаянным почтением и голодом одновременно. Элиза перестала сопротивляться. Ее руки, еще недавно упиравшиеся в него, разжались и медленно обвили его шею. Она чувствовала, как он вздрагивает от этого простого прикосновения, как сдерживаемое им дрожание прорывается наружу.

— Почему? — выдохнула она ему в ухо. — Почему ты так со мной? То как палач, то... так?

Он оторвался, чтобы посмотреть ей в лицо. В тусклом свете, пробивающемся из-за портьер, его черты казались измученными, почти человечными.
—Потому что я не умею иначе. Потому что если я покажу, что ты мне дорога, они используют тебя, чтобы сломать меня окончательно. А я... я не могу позволить себя сломать. Королевство... всё рухнет.

Он прижал лоб к ее плечу, и его дыхание стало горячим и прерывистым.
—Но я не могу и отпустить тебя. Ты моя. Моя трещина в реальности. Мое проклятие. И мое... единственное спасение от самого себя. Прости меня. Прости за утро. За все.

И он снова поцеловал ее, и в этом поцелуе была вся боль мира, вся тоска столетий одиночества и яростная, неуклюжая надежда. Элиза отвечала ему, и ее слезы текли по щекам, смешиваясь с его дыханием. Она не знала, любит ли она его. Ненависть была проще. Но что-то более сильное и более страшное, чем ненависть, уже связало их навсегда. И сопротивление этому было бессмысленно.