Однажды В Египте

Мелодия, говорившая о том, что настало время для отдыха, ещё долго играла на окраинах базы. Фаат спал, свесив ногу с ложа. Его зрачки беспокойно бегали под веками, с губ срывалось хриплое бормотание. Птах, скрутившийся как зверёк, еле слышно сопел. Хатнос наблюдал за ними. От его дыхания едва бы колыхнулось пламя свечи. Кажется, он был увлечён, ему хотелось понять, что сейчас ощущают спящие.

Вечной ночи на базе должен настать условный конец. И вот комната ожила и зажурчала. У стен зажглись голограммы полочек, на них в призрачном сиянии возникли предметы. Подпрыгнул экран с надписью «поиск», рядом юлой завертелась голубая сфера с надписью «тридцать три пропущенных вызова».

— Фаат, сынок, ты сказал у вас какие-то сбои? Как сможешь ответить, позвони! Я очень волнуюсь.

Фаат вертел головой и отмахивался от пылающих над ним циановых экранов. Потом, покачиваясь, сел, чем развеял в темноте последний экран и, всё ещё скованный кошмаром, отчеканил «мама». Он вытер мокрый холодный лоб и тупо уставился на светящиеся перед ним полочки, пытаясь понять, почему в комнате стало так светло. Осознание пришло мгновенно, и Фаат ошарашенно округлил глаза.

— Связь вернулась!

Хатнос ближе всех находился к дверям и слышал, как в коридоре началось какое-то движение. Чьи-то ликования и грохот вырвали на мгновение из царства снов Птаха. По коридору прошли девушки, смеясь и рассказывая друг другу, как хорошо они себя чувствуют оттого, что сбои закончились. Но это длилось недолго, и вскоре база вновь окунулась в тишину.

Фаат стоял у голограммы полочек и чесал ногу.

— Звёздное скопление... Сириус... Планета Веджиния, — как будто старясь никого не потревожить, проговорил машинный голос.

Где-то на другом краю галактики, на планете, где лозы бордовых цветков со светящимися тычинками опутывают полуразрушенные лиловые колонны, где толпа в сизом тумане одновременно замахивается и рубит под самый корень растения, где поодаль среди гор стоят друг на друге дома, образуя одну большую запутанную сеть. В одном таком домике за треснувшей стеной на третьем этаже загорелась голограмма с надписью «Сынок».

Внизу низкая седая женщина развешивала на верёвке бельё. И вдруг замерла, смотря, как оно развивается на фоне зелёного неба. Зацепив последнюю тряпку, она опустила взгляд к белеющему вдали саарфаю.

К ней подошла соседка. Скверная старушка, от неё постоянно несло тухлыми фруктами.

— Ну, что-нибудь известно о Фаате?

Из окон стали выглядывать худые, уродливые лица. Кажется, небо от их вида потемнело. Женщина, знающая, что они сейчас глядят на неё и потешаются, как застывшая во времени суровая статуя продолжала смотреть на тонущий в зарослях саарфай.

Мимо проходила местная гала-полиция и, заметив старую женщину, с ухмылкой подошла к ней. Им было радостно, что её сын, единственный вырвавшийся из этих трущоб, пропал без вести. Они грубо толкнули её со спины. Сначала так, для испуга. А после больно, до дрожи в кости, как какое-нибудь неразумное животное. Но нет, животным в Империи жилось лучше.

— Не стой так долго, иначе мы решим, что ты что-то замышляешь. Иди! Иди работай!

В стороне шумели водопады.

На третьем этаже, за пробоиной в стене, потухла голограмма с надписью «Сынок».

В зале с кораблями провожали Эскера. Осирис какое-то время переговаривался в кругу Тота и Исиды, после наедине с охотником. Эскер самодовольно кивнул, и они молча распрощались, каждый идя своей дорогой. Ифетс поднялся в воздух, развернулся и исчез за стенами базы. В этом зрелище не было ничего грандиозного, но Хатнос продолжал смотреть ему вслед. Вскоре золотистому кораблю в противники всё же нашлось кое-что более интересное — Хатнос мельком заметил беседующих Фаата и Осириса. Прислушался.

— ... служебный саарфай. Надо погрузить на дальнейшую переработку униформу. Взамен заберёте банки с тканью. Всё. А, нет, Фаат, подожди. Ещё доставят флаконы. Позови, чтоб помогли...

Было ясно одно: лежание и созерцание тишины придётся отложить, ведь флаконы... такое событие пропускать нельзя. Мифанец уже видел, как он увяжется за Фаатом, а тот обрадуется помощи. Но Фаат, видимо, ещё не успел забыть, как Хатнос присвоил себе несколько сосудов, и потому лишь гнал его от себя: «Новенький, иди прочь, пока я не повесил на твою шею отчёты!». Тогда Хатнос пообещал, что перетащит за него все баки с расплавленной униформой. Фаат долго с собой боролся. В нём почти всё победило, лишь ноющая спина дала слабину. Он повернулся к незаконному и недовольно протянул: «Ладно уж».

День казался раза в три длиннее ночи. Хатнос, не оглядываясь, быстро прятал под одежду склянки. Залпом выпил одну. Затем вторую. Энергия молниеносно пронеслась по телу, да так, что его откинуло к пустым ящикам, а на потолке заиграли звёздочки. Сам собой вспыхнул фиолетовый огонь, концы волос зашевелились.

Услышав топчущихся у дверей работников, он выскочил из зала со склянками под боком и побежал по коридорам. Жидкость в флаконах качалась то в одну, то в другую сторону. Мифанец лихорадочно радовался, что в коридорах никто не бродит в такое время. Но на перекрёстке огляделся. Почему-то ему показалось, что его преследуют. Никто так и не шевельнулся в темноте, и он быстро исчез за дверьми в комнату.

Угол смятой постели, где Птах обычно тайком читал старые папирусы, пустовал. Полочки приглушённо засветились, учуяв ходившего петлями Хатноса. Он присел и отодвинул край ковра под его ложем, достал из-за спины бластер и стрельнул под углом, чтобы треснуло покрытие. Тайник он себе делал не впервые и на этот раз, пряча флаконы под кривой плитой подметил, что у него получилось неплохо.

Вышел он, раздумывая о том, что прилёт ифетса он точно пропустил и ему сейчас не стоит попадаться на глаза Фаату. Как вдруг посреди коридора его окликнули.

— Эй, тебя ведь Хатнос зовут?

Голос был настолько мягким и тёплым, что Хатнос от растерянности даже не нашёл, что ответить. Он лишь взглянул на неё и больше не смог отвести глаз. Исида была уже не молода: фигура теряла свои девичьи черты, движения были какими-то замедленными, и к вискам в весёлом изгибе тянулись складки морщин. Но это только украшало её, клало на голову венец мудрости и истинной красоты. За материнским светом, который она излучала, он готов был пойти следом хоть на конец Вселенной. И лишь мысль, что он оступится, отдалится от неё на шаг, отражалась в его голове невыносимой пыткой.

Очередная спрятанная от глаз работников комната. Вместо двери повешена кисея из золотых нитей. Чулан, никак иначе. Железные стены закрыты тканями, стол украшен сетью росписей. Он явно привезён откуда-то. Хатнос предположил, что расписать его могла Исида, и покосился на дымок, струящийся рядом.

— Аккурава, один из целебных отваров моей расы, — говорила Исида, ставя перед Хатносом чашу. Ядовито-золотистые концы волос качнулись, когда она присела напротив. — Аккурава — это растение, которое так сильно жаждет тепла, что испепеляет свои листья под его лучами.

Хатнос закрыл глаза и втянул ноздрями аромат листьев, выращенных на радиоактивной жаре звезды Бетельгейзе. Орионцев в Империи любили и ненавидели. Любить пришлось, потому что их планета сгорает в огне родной звезды и целая раса обречена на скитание по нейтральным островам. Ненавидели, потому что орионцев слишком жалели власти: уж слишком часто они занимали высокие должности. Хатнос, как бродяга без планеты, был неотъемлемым жителем нейтральных территорий. Ему на пути часто встречались орионцы, и только сейчас он понял, что с ними у него есть что-то общее.

— Насобирали, еле увезли, а уже кончается, — она повернула голову к почти пустому мешку в стороне. — У меня есть несколько саженцев, но они не хотят расти и увядают. А ведь я так обожаю аккураву!

Думал ли когда-нибудь Хатнос, что будет сидеть среди законных и пить отвар из последних листьев планеты Орион?

— Теперь я тоже, — с теплотой ответил мифанец. И что-то грустное проскочило на его лице, когда он взглянул на Исиду.

— Моя дочь... не любит этот отвар. Она не любит и наш дом. Да, база наш дом! И ты в нём теперь ещё один житель. Наш, родной. Нет, мы сами виноваты. Нужно было заниматься воспитанием дочери, а не отправлять её на Землю играть с детьми людей. В то время мы были очень заняты базой.

Если бы Хатнос умел читать мысли, то он бы побывал в её воспоминаниях. Он бы тихо вошёл вместе с ней в комнату, увидел большое круглое окно и складки, прилегающих к нему гладких бордовых тканей, на которых сидела маленькая Лира и с любопытством смотрела в звёздное небо. Он бы запомнил, как запомнила Исида, играющий на щеке дочери голубой свет от экрана со словом «поиск». Тогда бы он услышал, как разъехались двери, и в комнату зашёл молодой Осирис. Хмурый, и ставший ещё более хмурым при виде дочери, перебиравшей пальцами в воздухе.

— Милая, почему ты не спишь? — прошептал Осирис, усаживаясь рядом с ними.

Экран мигнул, проявив надпись: «Ничего не найдено».

— Пап, — Лира долго всматривалась в далёкую звезду, а после, когда экран возле неё погас, перевела взгляд на отца. — Где находится планета мифанцев?

Тогда она ещё не скрывала свой глаз за волосами, смотрела уверенно, пускай, вызывая лишь умиление. Голос у неё был тихий.

— А, вот в чём дело, — Осирис положил руку на плечо дочери и, вместе с ней посмотрел на звёзды. — Никто не знает, где она находится. Возможно... её даже не существует.

— И даже ты не знаешь?

— И даже я не знаю.

Лира опустила голову.

— Но я верю, что она существует, — прибавил он.

Изучение загадочной расы было единственным увлечением Осириса, и, видимо, это своё любопытство он поселил и в дочери.

— Ложись спать.

Девочка с неохотой легла на бок и, поджав под себя ноги, закрыла глаза. Осирис поглаживал её по коротким волосам, мелодично повторяя «Лира, моя красавица, моя умница».

— Пап, — девочка открыла глаза и перевернулась на спину.

— Да?

— А мифанцы спят?

Осирис вздохнул, понимая, что дочь от него не отстанет.

— Нет, не спят. Я же тебе уже рассказывал. Они попадают в белое пространство, — Осирис хотел встать, но Лира ухватила его за руку.

— Ну, расскажи ещё раз, расскажи! Я обещаю спать!

— Ох... — он беспокойно посмотрел на улыбающуюся Исиду, ища поддержки.

— Вместо сна они погружаются в белое пространство. Это такой параллельный мир.

— Изнанка, — подправил её Осирис, — обратная сторона нашей Вселенной.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Мифанцы встречаются там друг с другом и... плетут ткань мироздания. Это мир не в нашем понимании. Изнаночный.

— Но ведь параллельный...

— А я могу попасть туда? — прервала начинающийся спор Лира.

— Только... если, — Исида поцеловала дочь, — заснёшь.

— Мама!

— Спи, милая. Это лишь мифы, не забивай ими голову, — Осирис потрепал дочь по волосам и вышел из комнаты, вместе с Исидой.

Да, мысли Хатнос читать не умел. Но, заглядывая в черноту зрачков Исиды, он чувствовал эти воспоминая. Как ветер. Невидимый, но ощутимый.

— У меня, как видишь, здесь есть местечко, моя лаборатория. И никто кроме меня не знает, сколько вселенских блюд я здесь сотворила назло Империи! Ха-ха-ха!

Империя... Великая и всемогущая — эти слова тянутся лишь украшением. У Империи не было названия, потому что кроме Империи не было ничего. Когда-то все расы жили на своих планетах и лишь догадывались, что рядом с ними есть кто-то ещё, тоже наделённый разумом. И как это произошло, когда это случилось, что все миры как лоскутки ткани стали сшиваться, объединяться в одну систему, придумывать общие законы? Почему все проспали тот момент, не подняли мятеж? Порой Хатносу казалось, что он единственный помнит, что у Империи есть имя. И это имя — Забвение.

Исида неожиданно развернулась и, положив подбородок на ладонь, с интересом стала разглядывать Хатноса.

— Что это я всё о себе, да о себе! Ты, парень, выглядишь юным, но ощущение, что ты старше всех нас. Я слышала, что ты работал на нашу дочь... Как она там?

Хатнос стал в миг робким от её внимательных глаз. А она всё ждала ответа.

— Она прекрасный капитан. Смелая девушка с добрым сердцем.

— Хм, — задорно произнесла Исида, и в этом «хм» слышалось, что она не удовлетворена ответом. Но парня пытать она не собиралась. С кем с кем, а с её дочерью всё хорошо. — Ну, а ты как? Тяжело тебе?

«Скрывать свою расу», — мысленно добавил Хатнос, чуя, что именно это она и имела в виду. Но он ошибся, Исида была доброй, понимающей женщиной. Она смотрела на него так внимательно, что сердце у него кольнуло, вновь ощутив что-то родное.

— Я сама знаю, в гала-полиции не просто. Сюда попадают лишь избранные. Видеть, как рушатся чьи-то жизни, каждый день патрулировать бедные районы не просто. Смерти, нищета, грязь, проблемы других, они ведь со временем копятся и оставляют осадок на душе. Здесь нужно иметь характер. Трудно ли тебе, Хатнос?

Хатнос опустил голову. Не мог он больше смотреть ей в глаза и притворяться законным. Он не знал, какого это служить в гала-полиции, но знал, что такое бродяжеская жизнь. Он жил в нищете и полностью увяз в грязи и проблемах. Да, ему было тяжело. И тяжелее всего то, что он один. Один, против всего мира.

—Я стремлюсь к далёким звёздам.

Исида наклонила голову набок, показывая, что готова его слушать и что это останется лишь между ними.

— Порой тот груз, который я на себе несу, мне кажется неподъёмным. Хочу бросить его. Но мысль о том, кто я для других, не даёт мне этого сделать. И я иду, ломаясь под тяжестью и медленно умирая, пока другие живут и не замечают меня. Хотя... не так, в это мне хочется верить. На самом деле они боятся и кидают в меня камни. Но такова моя ноша. Раз родился с ней, то должен нести до конца.

Исида потрепала его по голове.

— Ты славный малый.

«Богиня!», — крикнул в мыслях Хатнос, вновь ощутив тепло и заботу.

«Стала бы она ко мне так относиться, если бы узнала, кто я?..»

— Только, пожалуйста, остерегайся моего мужа. Он бредит мифанцами. У него даже есть тайная комната, где он хранит в свитках все упоминания о них. Всё хочет найти планету. Поэтому прошу тебя, держись от него подальше. Все мы не знаем, но понимаем, что может произойти, если дать безумцу желаемое.

— Почему вы говорите мне это?

— Да так... У тебя раса на браслете не указана. А он, ой, как любит такие странности.

— Это просто сбой.

— Как скажешь, — она встала из-за стола, чтобы наполнить чашу аккуравой. Только сейчас Хатнос понял, зачем его сюда заманили. — Как хорошо, что вспышки закончились, не находишь?

В этой фразе слышалась насмешка. Терпкая аккурава настаивалась. Хатнос, признавая поражение, лишь надеялся, что Исида умеет хранить секреты.

***

Тем временем, в тайной комнатке Лира беспорядочно рылась в рукописях. Ей казалось, что здесь всё будет усыпано информацией о мифанцах, но комната хранила в себе совершенно скучные записи. Её взор зацепил слово «страх», она выхватила листок, но не успела прочитать его, как дверь за ней открылась. Зашёл Осирис, явно удивлённый, почему комната была не заперта. Когда он увидел причину, не знал гневаться ему, или спокойно спросить. Лира спрятала твёрдый лист под одежду и встала перед отцом.

— Что ты здесь делаешь?

— Ностальгия ударила в голову, захотелось оказаться в родной комнате. Но я пойду, не буду мешать.

Осирис ничего не успел понять, как от неё и след простыл. Хатнос в этот момент вышел из комнаты Исиды и оказался на мостике. Лира увидела его на противоположной стороне базы. Осирис, сообразивший, что дочь рылась в его бумагах, поспешил её догнать. Вот так Хатнос, ещё хранивший в груди тёплое чувство, застал её и Осириса ссорящимися на лестнице. Но гнев шафрала всегда был недолог, и вскоре он закрылся в своей комнате. Хатносу нужно было в противоположную сторону. Лире видимо тоже, расстояние между ними неминуемо сокращалось. Она пробежала мимо него, стала спиной к спине, и вытащила из-под одежды листок. Хатнос взял тёплый папирус, возникший перед ним.

— Я не читала, но возможно это тебе поможет. Долго говорить не могу, прощай.

Свет в коридоре померк. Заиграла мелодия — настало время отбоя. Лира уже успела скрыться в темноте. Хатнос, сжимая свёрток в ладони, смотрел, как под лестницей из врат оранжереи струится свет. Туда он и направился. За ним потянулось время.

Оказалось, свет исходил не от ламп, а от большого иллюминатора, с видом на сияющую Землю и лунную поверхность. Хатнос сел возле него, потеснив синеватые растения. Он развернул рукопись и принялся читать.

«Я переживаю, что моя дочь всё больше отдаляется от меня, и я никак не могу с ней поговорить», — прочитал он строчку и вздохнул. Ох, Лира. Другая запись располагалась боком: «У каждого свои страхи. Я боюсь потерять дочь. Чем больше я копаюсь в древних книгах, тем больше этот мир становится противен мне. С одной стороны стоит мой страх лишиться рассудка, с другой — жажда знаний. Пусть мои страхи останутся лишь на этом листочке. В заметках одного мифанца сказано, что к каждому страху имеется свой ключ. К своим я нашёл, и мне спокойно».

Хатнос опустил руку с листком покоиться на колене. Ничего нового он для себя не открыл. Ключи к каждому страху так и остались непостижимы. Лира надеется на него, выбора нет, нужно сознаться во всём. Решив это, Хатнос оглянулся к иллюминатору и вдруг обнаружил, что растения рядом с ним зачахли. Отчаяние невидимым духом захватило его разум. Глаза обожгло при виде Земли. Сердце кольнуло больнее прежнего. Земля поворачивалась со всеми своими океанами и материками, скрытыми под небесной гладью, озаряясь таким же прекрасным живым светом, как и Тея в тот роковой день, когда он был непослушным мальчишкой, жившим с родителями на краю обрыва...