Затмение

«Говорят, что время лечит. Враньё. Время не лечит — время учит жить с болью. Но сейчас, когда я мчусь по ночному городу, который видел мои слёзы триста лет назад, я вдруг понимаю: боль — это не главное. Главное — есть ли ради кого просыпаться по утрам. И кажется, у меня теперь есть».

Чанбин и Сынмин сидели в машине. Старой, потрёпанной «Дэу», которая видала виды и пахла бензином, дешёвыми сигаретами и вечными разъездами по редакционным делам.

Сынмин заглушил двигатель и повернулся к Чанбину. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, тонкие губы, внимательные глаза за стёклами очков.

— Ты понял, что я тебе сказал? — спросил он тихо.

Чанбин хмыкнул, крутя в пальцах незажжённую сигарету.

— Понял. Молчать в тряпочку. Никому ни слова.

— Даже Феликсу. Даже Джисону. Даже если они будут пытать тебя калёным железом.

— Слышь, — Чанбин усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Ты меня за идиота держишь? Я сам чую, что это дерьмо может аукнуться. Твари эти... они не любят, когда про них узнают.

Сынмин кивнул, ослабляя узел галстука. Шея была мокрой от пота, хотя в машине работал кондиционер.

— Дело не только в том, что он не человек, — продолжил Сынмин. — Дело в том, что он, судя по всему, очень старый. И очень сильный. Я нашёл упоминания в старых шаманских записях. Духи-хранители гор. Кумихо. Девять хвостов — это признак чистой крови, древней силы. Если Хван Хёнджин действительно один из них...

— То мы в полной жопе, — закончил Чанбин.

— Именно.

Они помолчали. Где-то за окном проехала полицейская машина с мигалками, разрезая темноту синим и красным.

— Слушай, — Чанбин повернулся к нему. — А чего ты вообще в это влез? Ну, нашёл бы себе другую тему. Про коррупцию там, про политику. А ты — в духов.

Сынмин посмотрел на него долгим взглядом.

— Потому что я видел кое-что, — тихо сказал он. — Когда был мелким. В деревне у бабушки. Тень с девятью хвостами. Она стояла на горе и смотрела на наш дом. Бабушка сказала — не выглядывай, это дух. А я выглянул. И она посмотрела на меня. В глаза.

Чанбин сглотнул.

— И?

— И ничего. Ушла. Но я запомнил эти глаза. А когда увидел Хёнджина в галерее... я узнал их. Те же глаза. Спустя двадцать пять лет.

В машине повисла тяжёлая тишина. Чанбин зажёг наконец сигарету, опустил стекло и выпустил дым в ночь.

— Добро пожаловать в ад, — сказал он. — Билеты только в один конец.

---

В квартире братьев Ли тем временем царила атмосфера послевоенного восстановления.

Чонин лежал на диване, раскинув руки и ноги в разные стороны, и смотрел в потолок. На его лице застыло выражение блаженства, смешанного с глубочайшей усталостью.

— Хён, — позвал он слабым голосом. — Я, кажется, жить буду.

Минхо сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и пил тёплую воду мелкими глотками. Его тоже отпустило, но осадок остался. И дело было не только в физическом состоянии.

— Хён, — снова позвал Чонин. — А расскажи ещё раз про кусты. И про твоего кумихо на крыше.

— Заткнись.

— Ну хён!

— Я сказал — заткнись.

Чонин хихикнул, но тут же застонал — мышцы живота отозвались болью на смех.

— Больше никогда не буду есть дешёвый рамен, — простонал он. — Никогда.

— Мы его ели три раза в неделю последний месяц, — напомнил Минхо. — И ничего.

— Ну значит, сегодня была партия бракованная.

Минхо промолчал. Он допил воду, поставил стакан на пол и закрыл глаза. В голове крутились кадры прошедшей ночи: грабители, Хёнджин, кусты, снова Хёнджин. Этот его смех. Этот его взгляд.

— Дурак, — прошептал Минхо.

— Кто? — тут же отозвался Чонин.

— Ты.

— Ага, конечно. Это я под кустами не сидел.

— Чонин, сука...

— Ладно-ладно, молчу. Но вообще, хён, если серьёзно... — Чонин приподнялся на локте и посмотрел на брата. — Тебе не кажется, что это судьба? Ну, что он тебя нашёл. Спас. А теперь ещё и... подсматривает.

— Подсматривает? — Минхо открыл глаза и повернулся. — Ты называешь это «подсматривает»? Он видел, как я дристаю в кустах, Чонин! Это не подсматривание, это... это...

— Романтика? — предположил Чонин с невинным лицом.

— Убью.

— Ладно-ладно! Но серьёзно. Ты подумай. Так не бывает. Просто так не бывает, чтобы человек с камерой случайно сфоткал кумихо. И чтобы тот потом его спас. И чтобы потом припёрся смотреть, как ты по нужде ходишь. Это ж не совпадение.

Минхо замолчал. Он и сам думал об этом. Слишком много совпадений. Слишком плотно этот странный, холодный, нечеловечески красивый мужчина вплёлся в его жизнь.

— И что ты предлагаешь? — спросил он тихо.

— А что тут предлагать? — Чонин пожал плечами. — Иди к нему. Спроси прямо. Ты же смелый. Ты даже грабителям в глаза смотрел.

— Грабители — это люди.

— А он — нет. И что? По-моему, это даже интереснее.

Минхо посмотрел на брата. Иногда этот мелкий придурок говорил удивительно умные вещи.

— Подумаю, — сказал Минхо. — А сейчас — спать. У меня всё болит.

— У меня тоже. Спокойной ночи, хён.

— Ага.

Через пять минут Чонин уже тихо посапывал, свернувшись калачиком на диване. Минхо ещё долго сидел на полу, глядя в тёмное окно, за которым мерцал ночной Сеул.

Где-то там, в этом городе, по крышам ходит тот, кто должен был его убить. Но вместо этого спас. И смеялся. И смотрел.

— Кто ты такой, Хван Хёнджин? — прошептал Минхо. — И чего ты от меня хочешь?

Ответа не было. Только ветер стучал в стекло.

---

Чёрный седан немецкой сборки летел по ночному Сеулу, разрезая свет фар и тени.

Хёнджин вёл машину быстро, но аккуратно — навыки, отточенные за столетия, позволяли чувствовать дорогу кожей. Он не включал музыку. Ему нужна была тишина. Только шум мотора, только шелест шин по асфальту, только его собственные мысли, которые сегодня были громче любого звука.

Мост через Ханган. Огни набережной отражаются в чёрной воде. Пустые улицы, редкие такси, пара влюблённых, целующихся у закрытого кафе.

Хёнджин смотрел на них мельком и отводил взгляд. Раньше эти сцены вызывали только глухую тоску. Сейчас — что-то другое. Надежду? Страх?

— Идиот, — сказал он вслух. — Триста лет прожил, а так и не научился быть равнодушным.

Он вспомнил лицо Минхо в тот момент, когда тот понял, что его видели. Этот ужас в глазах. Этот румянец, заливший щёки даже в темноте. Эта его поза — сжавшийся, но не сломленный, готовый провалиться сквозь землю, но не теряющий достоинства.

Хёнджин улыбнулся. Опять.

— Ты даже не представляешь, Ли Минхо, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, что ты со мной сделал.

Машина выехала на набережную. Хёнджин припарковался у самого парапета, заглушил двигатель и вышел. В лицо ударил влажный ветер с реки, пахнущий тиной, свободой и тоской.

Он опёрся на перила, глядя на тёмную воду. В ней отражались огни города, и казалось, что там, в глубине, живёт другой мир — такой же, но перевёрнутый.

— Триста лет, — начал он говорить вслух. Ему нужно было выговориться, хотя слушателей не было. — Триста лет я бежал. От себя, от чувств, от людей. Я думал, что так безопаснее. Что если никого не подпускать — никто не умрёт. Никто не пострадает.

Ветер трепал его волосы, рубашка на груди расстегнулась, открывая бледную кожу и край старой печати.

— А теперь появляешься ты. Простой, упрямый, смешной. Ты не боишься смотреть в глаза. Ты не бежишь, хотя должен. Ты даже в кустах умудряешься быть... собой.

Он усмехнулся, покачал головой.

— Я должен тебя забыть. Должен исчезнуть. Потому что если я останусь... если я позволю себе чувствовать... я не смогу сделать выбор, когда придёт время. А оно придёт. Всегда приходит.

Хёнджин замолчал. Вода плескалась внизу, и этот звук успокаивал.

— Но я не могу, — признался он тихо. — Не могу забыть твои глаза. Не могу перестать думать о том, как ты смотрел на меня у моста. Не могу забыть, как твои пальцы коснулись моих, когда ты отдавал камеру. Ты даже не представляешь, что для меня значит это прикосновение. Триста лет ко мне никто не прикасался просто так. Без страха. Без ненависти. Просто — человек к человеку.

В груди защемило. Хёнджин провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль.

— Я люблю тебя, — сказал он воде, ветру, ночи. — Я, кажется, люблю тебя, Ли Минхо. И это самое страшное, что могло со мной случиться.

Он постоял ещё немного, а потом вернулся в машину. Двигатель заурчал, и чёрный седан снова растворился в ночном городе, унося с собой древнее сердце, которое впервые за триста лет билось не в такт одиночеству.

---

«Я ехал по ночному городу и думал о тебе. О том, как глупо, как неправильно, как невозможно любить человека, когда ты — проклятие. А потом я понял: мне плевать. Пусть будет больно. Пусть будет страшно. Пусть я потеряю всё. Но эти несколько дней, когда я чувствую себя живым — они стоят вечности».