Затмение

«Я видел, как умирают люди. Я видел, как горит мой клан. Я видел предательство, боль, отчаяние. Но то, что я увидел сегодня ночью в кустах за остановкой... это было унизительно прекрасно. Потому что ты, Ли Минхо, даже в таком положении умудряешься быть собой. И это сводит меня с ума».

Минхо влетел в квартиру, как ураган. Хлопнул дверью, скинул кроссовки, швырнул камеру на диван и рванул в туалет.

Занято.

— Чонин! — заорал он, колотя в дверь. — Чонин, бля, открывай!

Из-за двери донёсся жалобный стон и звук, который Минхо никогда не хотел бы слышать от собственного брата. Что-то среднее между мычанием умирающей коровы и шипением проколотого воздушного шарика.

— Н-не могу, хён... — простонал Чонин. — Я тут, кажется, умираю. Всё внутри горит. И вытекает.

— Открой, мне реально надо!

— Не могу! Я сейчас с унитаза слезу — и конец мне! Тут потоп!

Минхо зарычал от бессилия. Схватился за живот, который скрутило новой, ещё более острой судорогой. В глазах потемнело. Это была не просто «хочется в туалет». Это была катастрофа вселенского масштаба.

— Чонин, сука, — прохрипел он, сгибаясь пополам. — Ты сколько уже там?

— Час... или два... я счёт времени потерял...

— Твою мать!

Минхо заметался по коридору. До ближайшего общественного туалета — пятнадцать минут бегом. Он не добежит. Лифт сломан уже неделю. Восьмой этаж. Лестница. Время.

Он рванул обратно в прихожую, натянул кроссовки на голую ногу, схватил с тумбочки пачку бумажных платков и вылетел в подъезд. Лестница. Восемь пролётов. Адское ускорение.

На улице было темно и холодно. Минхо, не разбирая дороги, рванул к ближайшим зарослям — чахлым кустам у забора, отделяющего их двор от соседнего пустыря.

Дальше всё было как в тумане.

Он влетел в кусты, не глядя, раздирая ветками штаны и кожу. Присел, вцепившись в ствол ближайшего деревца, и позволил организму сделать то, что тот требовал. Процесс сопровождался такими звуками, что Минхо мысленно поблагодарил Бога за то, что рядом никого нет.

Бумага. Где бумага? Ах да, в кармане. Мокром от пота, но бумага выжила чудом. Кое-как привёл себя в порядок, вытерся, выбросил использованное в пакет, который предусмотрительно захватил (совесть у фотографов всё-таки есть), и только тогда перевёл дух.

— Господи, — выдохнул он, прислоняясь лбом к холодному стволу. — За что?

И в этот момент краем глаза он заметил движение.

На крыше соседней пятиэтажки, прямо напротив кустов, стоял силуэт. Чёрный, неподвижный, нечеловечески прямой. Даже в темноте Минхо узнал бы эту осанку, эти плечи, этот разворот головы.

Хёнджин.

Он стоял там и смотрел. Прямо на него. На Минхо, который только что вышел из кустов после... после ЭТОГО.

Время остановилось.

Минхо смотрел на Хёнджина.
Хёнджин смотрел на Минхо.
Ветер гонял по пустырю мусор.
Где-то лаяла собака.

Минхо почувствовал, как кровь приливает к лицу, заливая щёки, уши, шею. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Сгореть в адском пламени. Умереть прямо здесь, на месте, от стыда.

А Хёнджин... Хёнджин вдруг дёрнул плечом. И Минхо, даже с такого расстояния, увидел, что тот... смеётся?

Силуэт на крыше покачнулся, рука поднялась ко рту, и до Минхо донёсся приглушённый расстоянием, но отчётливый звук — смех. Тихий, хрипловатый, но самый настоящий смех.

— Твою мать, — прошептал Минхо. — Твою мать, твою мать, твою мать...

Он развернулся и рванул обратно в подъезд, забыв о боли в животе, забыв о слабости, забыв обо всём на свете. Единственное, что он сейчас хотел — оказаться как можно дальше от этих глаз, которые видели его в самый унизительный момент жизни.

---

Хёнджин стоял на крыше и не мог остановиться.

Он смеялся. Впервые за последние лет пятьдесят — смеялся по-настоящему, в голос, до слёз, до боли в груди.

Этот человек. Этот удивительный, невозможный человек.

Сначала — храбрость перед грабителями. Потом — готовность узнать правду. А теперь — сраный понос в кустах и этот его взгляд, полный такого неподдельного, такого человеческого ужаса от того, что его застукали за этим занятием.

— Господи, — выдохнул Хёнджин, вытирая выступившие слёзы. — Ли Минхо, ты... ты чудо.

Хвосты за его спиной, которые он даже не заметил, когда выскочил на крышу следить за объектом, радостно шевелились, выдавая его истинные эмоции. Ему было плевать. Впервые за триста лет ему было плевать на приличия, на маски, на проклятие.

Этот человек заставил его смеяться.

И это было страшнее, чем любая опасность.

---

В это же время в другом конце города Со Чанбин занимался своими делами.

А именно — таскал тяжёлые коробки со сценическим оборудованием в подвал одного из клубов Хондэ. Он помогал знакомому диджею, который задолжал ему услугу. Работа была тупая, физическая, и Чанбин её любил. Когда руки заняты, голова отдыхает.

— Эй, Чанбин! — крикнул знакомый из темноты. — Там ещё три коробки в фургоне!

— Иду, — буркнул он, вытирая пот со лба.

И в этот момент зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Чанбин, это Сынмин, — голос журналиста звучал напряжённо, как всегда, когда он нападал на след. — Ты где?

— Работаю. А чё?

— Поговорить надо. Насчёт Хван Хёнджина.

Чанбин замер, поставив коробку на пол. Внутри шевельнулось знакомое нехорошее чувство.

— Говори.

— Не по телефону. Давай встретимся. Через час в том баре, где мы с Феликсом сидели.

— Ладно. Буду.

Чанбин отключился и посмотрел на тёмное небо. Тучи закрывали луну, и от этого на душе было муторно.

— Что ж ты за тварь такая, Хёнджин? — пробормотал он. — Что на тебя даже Сынмин охоту открыл?

---

Ким Сынмин сидел в баре и нервно крутил в руках ручку. Перед ним лежал блокнот, исписанный мелким, убористым почерком.

Он начал расследование три дня назад. Просто из любопытства. Просто потому что странный тип с холодными глазами вызывал у него профессиональный интерес.

Теперь ему было страшно.

— Ты чего такой хмурый? — Чанбин плюхнулся на соседний стул, жестом подозвал бармена. — Двойной виски. Так что там у тебя?

Сынмин пододвинул к нему блокнот.

— Смотри. Я пробил Хван Хёнджина по всем базам. Официальным, неофициальным, старым архивам.

— И?

— И ничего, — Сынмин снял очки, потёр переносицу. — Вообще ничего. Его не существует. Никаких документов старше двадцати лет. Никаких записей о рождении. Никакой школы, университета, воинской службы. Он появился из ниоткуда двадцать лет назад, купил галерею и живёт припеваючи.

Чанбин присвистнул.

— Может, свидетельство о рождении потеряно? Мало ли...

— Я глубже копнул, — перебил Сынмин. — Нашёл старые газеты, архивы полиции. И знаешь что? Человек с таким же лицом, с таким же именем, мелькал в криминальных сводках... пятьдесят лет назад. И сто лет назад. И двести.

У Чанбина отвисла челюсть.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что Хван Хёнджин либо бессмертный, либо вампир, либо кто-то из корейских мифов. И он живёт среди нас уже очень, очень давно.

В баре повисла тишина. Даже бармен, который нёс виски, замер на полпути.

Чанбин медленно выдохнул.

— Сука, — сказал он ёмко. — Я так и знал.

---

Минхо влетел в квартиру и запер дверь на все замки. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись, в голове был полный хаос.

— Хён! — донёсся жалобный голос из туалета. — Ты жив? Открой, я, кажется, дополз до раковины... сил нет...

— Сейчас, — выдохнул Минхо, пытаясь унять дрожь.

Чонин выполз из туалета через минуту. Зрелище было жалкое: бледный, потный, с тёмными кругами под глазами, он держался за стену и еле передвигал ноги.

— Я умираю, — объявил он трагическим шёпотом. — Скажи мне что-нибудь хорошее перед смертью.

— В аптечке есть таблетки от поноса, — Минхо уже рылся в шкафчике. — Пей.

Они выпили. Оба. Сразу по две. И сели на пол в коридоре, прислонившись спинами к стене.

Минуту было тихо.

А потом началось.

— А-а-а-а, — зашипел Чонин, хватаясь за живот. — Оно... оно там... внутри... как будто змея...

— Ш-ш-ш-ш, — вторил ему Минхо, скручиваясь в позу эмбриона. — Твою мать, как больно...

— Ты тоже?

— Ага...

— Почему мы не купили нормальные лекарства?

— Потому что мы идиоты...

Они сидели на полу, шипели как две гремучие змеи, и медленно умирали от спазмов. Чонин периодически икал и жаловался на судьбу. Минхо молча терпел, проклиная тот день, когда согласился есть рамен в той забегаловке.

— Хён, — просипел Чонин через полчаса мучений. — А ты где был? Ты ж в туалет хотел, а потом убежал...

Минхо замер.

— Я... на улице.

— В смысле? Где?

— В кустах.

Чонин уставился на него круглыми глазами. Потом его лицо медленно расплылось в улыбке. Потом он заржал. Громко, истерично, заливисто.

— Ты... ты в кустах? Как собака? Хён, ты гений!

— Заткнись, — Минхо пнул его ногой, но без злости. — Там ещё кое-что было...

— Что?

— Этот... Хван Хёнджин. Он на крыше стоял. И видел меня.

Чонин перестал смеяться. Уставился на брата с открытым ртом.

— В смысле — видел? Видел, как ты... в кустах?

— Ага.

— И что он?

— Смеялся.

Повисла пауза. А потом Чонин снова заржал, но теперь ещё громче.

— Хён, ты прикололся? Твой таинственный кумихо теперь знает тебя с самой романтичной стороны! С поносом и голой задницей в кустах! Это же любовь навеки!

— Заткнись, придурок, — Минхо закрыл лицо руками. — Заткнись или я тебя убью.

— Не убьёшь, — Чонин вытер слёзы. — Ты слабый. У тебя понос.

Они ещё немного посидели молча. Потом Чонин вдруг сказал серьёзно:

— Слушай, хён... А может, это и к лучшему? Ну, что он тебя таким увидел? Значит, теперь он знает, что ты не только храбрый фотограф, но и обычный человек, который тоже... ну, какает.

— Чонин!

— Что? Я серьёзно! Это сближает! Теперь он не будет тебя бояться!

Минхо застонал и уронил голову на колени.

— Я хочу умереть.

— Поздно, — философски заметил Чонин. — Таблетки подействовали. Будем жить.

---

Хёнджин всё ещё стоял на крыше.

Он перестал смеяться, но улыбка не сходила с лица. Странная, непривычная, тёплая. Он поймал себя на том, что хочет увидеть Минхо снова. Не следить — просто быть рядом.

— Что ты делаешь со мной, человек? — прошептал он в ночь. — Ты заставляешь меня чувствовать. Смеяться. Жить.

За его спиной шевелились хвосты, и впервые за триста лет Хёнджин не пытался их спрятать.

---

«Я думал, что любовь — это красиво. Цветы, свечи, стихи под луной. А оказалось — это когда ты видишь человека в самый отвратительный момент его жизни и понимаешь: ты хочешь видеть его всегда. Даже таким. Особенно таким. Потому что это — настоящий он. И он прекрасен».