Затмение

«Я думал, что проклятие — это вечность. Я ошибался. Проклятие — это встретить тебя и понять, что я готов всё потерять снова. В третий раз. В последний раз».

Хёнджин сидел в темноте.

Он не включал свет, когда вернулся в галерею. Не зажигал свечи, не раздвигал шторы. Просто опустился в кресло в самом углу своего кабинета, среди картин, которые никто не видел, и статуэток, которые никто не трогал, и позволил тьме поглотить себя.

Перед ним на низком столике стоял высокий стакан.

Тёмная, густая жидкость. Тёплая. Пахнет железом и жизнью.

Хёнджин смотрел на неё и видел другое. Видел глаза Минхо. Тот взгляд — испуганный, но жадный. Тот момент, когда их пальцы соприкоснулись, возвращая камеру. Холод его кожи против тепла человеческой руки.

— Зачем ты смотришь на меня? — прошептал Хёнджин в пустоту. — Зачем ты видишь?

Ответа не было. Только ветер бился в окна, только где-то внизу гудел город, равнодушный к страданиям древних тварей.

Он поднёс стакан к губам и сделал глоток.

Кровь — тёплая, густая, солоновато-сладкая — скользнула в горло. По телу разлилось привычное тепло, сила запульсировала в кончиках пальцев, печать на шее засветилась едва заметным алым. Он сделал ещё глоток. И ещё.

Алая жидкость потекла по подбородку, скатилась по идеальной линии челюсти, упала на белую рубашку тёмным пятном. Хёнджин не вытирал. Ему нравилось это чувство — быть грязным, быть настоящим, быть тем, кем он был на самом деле.

Тварь. Хищник. Чудовище.

Он закрыл глаза, и прошлое накрыло его с головой, как холодная вода горной реки.

---

...Тогда, триста лет назад, горы пахли иначе.

Сосны, чистый снег, запах дикого зверя и свободы. Он был духом-хранителем, младшим в своём клане, но сильным. Девять хвостов — знак чистой крови, знак древней силы. Он следил за перевалами, оберегал путников от лавин, отгонял злых духов от деревень. Люди приходили к подножию его горы, оставляли подношения — рис, фрукты, разноцветные ленточки — и молили о защите.

Он был счастлив. По-своему. По-лисьи.

Пока не встретил ЕГО.

Человека.

Художника.

Тот пришёл в горы, чтобы рисовать. У него были тонкие пальцы, перепачканные тушью, и глаза, в которых отражалось небо. Он не боялся темноты. Не боялся волков. Не боялся духов. Он просто сидел на камне часами и водил кистью по шёлку, пытаясь поймать красоту момента.

Хёнджин наблюдал за ним три дня. А на четвёртый — показался.

Они стали встречаться. Тайно, в лунном свете, в глубине леса, куда не заходили охотники. Человек знал, кто он. Знал и не боялся. Гладил его хвосты, чесал за ушами, смеялся, когда Хёнджин фыркал и отворачивался. Говорил, что в его глазах — вся вечность.

Хёнджин полюбил. Впервые за сотни лет. Полюбил так сильно, что забыл о долге. Забыл о клане. Забыл о том, что люди — смертны, а духи — нет.

А потом пришли охотники.

Кто-то из клана узнал о его связи с человеком. Донёс старейшинам. Те пришли в ярость. Дух-хранитель не имеет права любить смертного. Это закон. Это табу. Это предательство.

Ему дали выбор: убить человека самому и вернуться в клан, или быть изгнанным.

Он выбрал человека.

Он выбрал любовь.

И проиграл.

Человека убили. Не охотники — свои же. Духи. В отместку. Чтобы Хёнджин понял, какова цена его выбора.

Он держал его тело на руках три дня и три ночи. А потом пришли старейшины с новым приговором.

— Ты хотел быть с людьми? — спросил самый старый, самый мудрый, самый жестокий. — Будь с ними. Вечно. Ты будешь жить среди них, прятать свою истинную форму, пить их кровь, чтобы не сдохнуть. И каждые десять лет ты будешь делать выбор: убить человека и сохранить силу, или отказаться от убийства и стать слабее. Ты будешь стареть, как они, но не умрёшь. Ты будешь любить, как они, но каждый раз терять. Это твоё проклятие, предатель.

Хёнджин открыл глаза.

Стакан был пуст. Кровь на губах засохла коркой. Он провёл по ней пальцем, слизнул остатки и усмехнулся в темноте.

— Триста лет, — прошептал он. — Триста лет я никого не подпускал близко. Триста лет я был один. И тут появляешься ты. Ли Минхо. Фотограф. Смешной человек с камерой.

Он встал, подошёл к окну. В стекле отражался он сам — бледный, красивый, с алыми разводами на подбородке и шее. Чудовище.

— Я должен бояться тебя, — сказал он своему отражению. — Я должен держаться подальше. Я должен...

Он замолчал.

А потом решил.

Решил найти его. Снова. Увидеть. Убедиться, что тот взгляд ему не почудился. Что этот человек действительно существует, действительно видел, действительно...

— Глупо, — хмыкнул Хёнджин, накидывая пальто. — Безумно. Опасно.

Но ноги уже несли его к двери.

---

В это же время в баре на окраине Хондэ было на удивление тихо.

Банчан сидел за стойкой и крутил в руках бокал с виски. Рядом Феликс потягивал что-то ярко-оранжевое, с зонтиком и долькой апельсина на краю. Выглядело это нелепо, но Феликсу было плевать. Он любил сладкое и красивые штуки.

— За что пьём? — спросил Феликс, поворачиваясь к Банчану. В его глазах плясали огоньки от разноцветных ламп.

— За то, что мир сошёл с ума, — буркнул Банчан и сделал большой глоток.

— Ого. Это философски. А поконкретнее?

Банчан помолчал, собираясь с мыслями. Потом поставил бокал и посмотрел на Феликса в упор.

— Ты чувствуешь странности? Ну, в последнее время? Город будто... другой стал.

Феликс перестал улыбаться. Он повертел трубочку в стакане, собирая кусочки льда, и тихо сказал:

— Чувствую. Воздух тяжелее. Тени длиннее. И иногда по ночам... мне кажется, что за мной кто-то смотрит.

— Ага, — Банчан кивнул. — И я о том же.

— Думаешь, это связано с... — Феликс замялся. — С этим новым знакомым? Хван Хёнджином?

— Не знаю. Но Чанбин от него шарахается, как чёрт от ладана. А Чанбин — парень простой, он дерьмо чует за версту.

Феликс вздохнул. Он отставил свой коктейль и положил подбородок на сложенные руки.

— Знаешь, — начал он задумчиво. — У меня есть амулет. Бабушка дала, когда я маленький был. Говорила, от злых духов защищает. Я всю жизнь думал — сказки. А недавно, когда я мимо той галереи проходил... он нагрелся. Сильно. Прямо обжёг кожу.

Банчан резко повернулся к нему.

— И ты молчал?

— А что говорить? — Феликс пожал плечами. — Скажешь кому — за дурака примут. Но тебе могу. Ты не засмеёшь.

Банчан потёр переносицу. В голове не укладывалось: амулеты, духи, странные типы в чёрных рубашках. Он же учёный. Он верит в факты. Но факты упрямо твердили: что-то идёт не так.

— Ладно, — сказал он наконец. — Будем наблюдать. И, Феликс...

— Да?

— Будь осторожен. Если что — звони сразу.

Феликс кивнул и снова взял свой глупый коктейль. Но пить не стал. Просто смотрел, как тает лёд, и думал о том, что скоро в этом городе случится что-то страшное. Или прекрасное. Или и то, и другое сразу.

---

Минхо не должен был идти через этот переулок.

Он знал, что здесь опасно ночью. Знал, что здесь орудуют мелкие шпана, что фонари разбиты, что полиция сюда не заглядывает. Но сегодня ему было плевать. Сегодня он хотел домой. К своей фотографии. К своему доказательству.

Он сжимал в руке камеру — единственное, что имело ценность — и быстро шёл, не глядя по сторонам. В голове крутились кадры: девять хвостов, тень, глаза Хёнджина.

— Эй, красавчик!

Минхо замер.

Из темноты выступили трое. Молодые, наглые, с тупыми рожами и пустыми глазами. Один поигрывал ножом, щёлкая лезвием туда-сюда.

— Чего такой торопливый? — оскалился тот, что с ножом. — Дай закурить.

— Не курю, — ровно ответил Минхо. Внутри всё сжалось, но он не позволял страху вылезти наружу. Научен. Если боишься — они чую.

— А деньги? — второй шагнул ближе. — Телефон? Камера вон какая красивая. Дай посмотреть.

— Не дам.

— Чего? — третий засмеялся. — Слышь, пацан, ты попутал, да? Мы не просим. Мы берём.

Минхо сделал шаг назад, прижимаясь спиной к стене. Выхода не было. Трое, узкий переулок, темнота. Он лихорадочно соображал, куда бежать, чем бить, как защитить камеру.

— Камеру отдай — жить будешь, — лениво процедил главарь. — Ну?

И в этот момент мир вокруг изменился.

Воздух стал плотным, тяжёлым, будто перед грозой. Тени на стенах дрогнули и поползли вверх. Фонарь на углу замигал и погас. И из этой темноты, из самой её глубины, шагнул ОН.

Хван Хёнджин.

Он появился бесшумно, как дым. Чёрное пальто развевалось на ветру, которого не было. Глаза горели в темноте холодным, звериным огнём. И от него несло такой древней, такой первобытной угрозой, что грабители замерли на месте, как кролики перед удавом.

— Вы что-то хотели у моего знакомого? — спросил Хёнджин. Голос низкий, спокойный, смертельно опасный.

Главарь с ножом попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Хёнджин шагнул к нему, и тот отшатнулся, выронив оружие. Лезвие звякнуло об асфальт.

— Я спросил, — повторил Хёнджин, и в его голосе прорезалось что-то нечеловеческое, рычащее, звериное. — Вы что-то хотели?

— П-п-пошли на хер, — выдавил второй и ломанулся прочь.

За ним — остальные. Через секунду переулок опустел, только эхо шагов ещё стучало в темноте.

Хёнджин проводил их взглядом, потом медленно повернулся к Минхо.

Тот стоял, прижимая камеру к груди, и смотрел на него во все глаза. В них был страх. Был шок. И было то же самое, что и утром — жадное, бесконечное любопытство.

— Ты... — выдохнул Минхо. — Как ты здесь оказался?

— Проходил мимо, — ровно ответил Хёнджин. — Услышал шум.

— Врёшь.

— Правда.

— Ты следил за мной? — Минхо шагнул вперёд, забыв об осторожности. — Ты знал, что я здесь пойду?

Хёнджин молчал. Он смотрел на Минхо, на его взлохмаченные волосы, на упрямо сжатые губы, на то, как нервно бьётся жилка на его шее. Красивый. Живой. Глупый.

— Ты в порядке? — спросил Хёнджин, игнорируя вопросы.

— Я? — Минхо усмехнулся нервно. — Я в полном порядке. А вот они — не очень. Ты их напугал до усрачки.

— Хорошо.

— Хорошо? — Минхо шагнул ещё ближе. Теперь их разделял только шаг. — Слушай, Хван Хёнджин-сси... или как там тебя на самом деле зовут... я не знаю, кто ты. Но я знаю, что ты не человек.

Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом.

Хёнджин смотрел на него долго, очень долго. А потом сделал то, чего не делал триста лет.

Он улыбнулся.

Криво, горько, обречённо.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Я не человек. И тебе лучше держаться от меня подальше.

— А если не хочу? — выпалил Минхо и сам испугался своих слов.

Хёнджин замер. В его глазах мелькнуло что-то... боль? Тоска? Надежда?

— Тогда, — медленно проговорил он. — Тогда тебе придётся узнать правду. Всю. До конца.

Минхо сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я готов.

Хёнджин покачал головой.

— Ты не готов, Ли Минхо. Поверь мне. Ты совсем не готов.

Он развернулся и пошёл прочь, растворяясь в темноте. Минхо рванул за ним, но переулок был пуст. Ни души. Только холодный ветер гонял по асфальту обрывки газет.

Минхо стоял один, сжимая камеру, и смотрел в пустоту.

— Сука, — выдохнул он. — Ну сука же...

А в темноте, на крыше соседнего дома, Хёнджин стоял и смотрел на него сверху вниз. Ветер трепал его волосы, и за спиной, там, где не должно было ничего быть, медленно шевелились девять пушистых хвостов.

— Я не готов тебя отпустить, — прошептал он в ночь. — Но и подпустить — боюсь. Что же ты делаешь со мной, Ли Минхо?

---

«Ты спрашиваешь, почему я спас тебя? Глупый. Потому что если бы с тобой что-то случилось, я бы убил их всех. Медленно. Больно. И мне бы даже не стало стыдно. Вот что ты со мной сделал, человек. Ты разбудил во мне то, что я триста лет пытался убить — желание защищать. Желание любить. Желание быть живым».