Затмение

«Триста лет я думал, что дружба — это роскошь, которую я не могу себе позволить. А потом появился Феликс — солнечный мальчик, который не боится моей тьмы. И ты, Минхо — человек, который видит мою суть и не отворачивается. Может быть, вселенная наконец решила дать мне шанс? Или это ловушка, чтобы сделать больнее?»

Хёнджин зашёл в квартиру и выдохнул.

Дом. Наконец-то дом.

Он скинул пальто прямо на пол в прихожей — позволил себе эту маленькую слабость, потому что никого не было рядом. Прошёл на кухню, не зажигая света, — глаза привыкли к темноте за столетия лучше любого кошачьего зрения.

Холодильник открылся с тихим шипением. На средней полке, в высоком графине из тёмного стекла, ждала она.

Кровь.

Хёнджин достал графин, налил в стакан доверху. Тёмно-рубиновая жидкость плеснулась о стенки, оставляя алые разводы. Он поднёс стакан к губам и сделал большой глоток.

Тёплая. Густая. Жизнь.

Он пил медленно, чувствуя, как сила растекается по телу, как затягиваются мелкие ранки от усталости, как печать на шее перестаёт жечь. Каждый глоток возвращал его к жизни. Каждый глоток напоминал о цене.

Бычья кровь. Не человеческая. Он выбрал этот путь триста лет назад — пить кровь животных, чтобы не убивать людей. Это делало его слабее, чем если бы он охотился на двуногих. Это лишало его части силы, части контроля, части самого себя. Но это позволяло сохранить то немногое человеческое, что в нём осталось.

Каждые десять лет — выбор. Убить человека и стать сильнее. Или отказаться и стать слабее. Он не убил ни разу. И с каждым десятилетием становился всё более... человеком. Слабым. Уязвимым.

Алый ручеёк стек по подбородку, упал на белую рубашку. Хёнджин провёл пальцем по губам, слизнул капли и усмехнулся своему отражению в тёмном окне.

— Триста лет, — прошептал он. — Триста лет я пью эту дрянь, чтобы оставаться собой. Чтобы не стать чудовищем. И ради чего? Чтобы влюбиться в человека, который видит мои хвосты и не сходит с ума?

В дверь позвонили.

Хёнджин замер. Кто в такое время? Часы показывали начало первого. Он бесшумно подошёл к двери, глянул в глазок.

На пороге стоял Феликс. С огромным пакетом из супермаркета и виноватой улыбкой на лице.

Хёнджин открыл.

— Ты чего? — спросил он без приветствия.

— Привет, — Феликс улыбнулся во все тридцать два зуба. — Я вино купил. И сыр. И ещё ту фигню, которую ты любишь — эти маринованные оливки. Можно я у тебя переночую? У меня дома соседи опять ругаются, сил нет.

Хёнджин посторонился, пропуская его внутрь.

— Заходи.

Феликс влетел в квартиру, разулся, скинул куртку и замер, уставившись на графин с кровью, оставленный на кухонном столе.

— Ой, — сказал он. — А я не вовремя? Ты... ужинаешь?

— Уже поужинал, — спокойно ответил Хёнджин, убирая графин в холодильник. — Проходи в гостиную.

Феликс прошёл, оглядываясь. Он бывал здесь много раз, но каждый раз его поражала эта квартира — дорогая, стильная, но абсолютно безжизненная. Ни одной фотографии на стенах. Ни одной безделушки, напоминающей о прошлом. Только картины, которые никто не видел, и книги на корейском, китайском и японском.

— Ты как? — спросил Феликс, устраиваясь на диване и начиная выгружать содержимое пакета на журнальный столик.

— Нормально, — Хёнджин сел в кресло напротив.

— Врёшь.

— Немного.

Феликс хмыкнул, открывая бутылку красного вина. Разлил по бокалам, один протянул Хёнджину.

— Давай, пей. Человеческое вино тебе тоже полезно. Для души.

Хёнджин взял бокал, покрутил в пальцах. Вино пахло терпко, пряно — совсем не так, как кровь. Он сделал глоток, чувствуя, как кисловатый вкус обволакивает язык.

— Рассказывай, — Феликс откинулся на спинку дивана, поджав под себя ноги. — Что случилось?

— С чего ты взял, что что-то случилось?

— С того, что ты открыл дверь без вопроса. И на рубашке у тебя... это.

Феликс ткнул пальцем в алое пятно на груди Хёнджина.

Хёнджин опустил взгляд. Кровь. Он забыл стереть.

— Долгая история, — сказал он.

— А мы никуда не спешим.

Хёнджин помолчал, глядя в свой бокал. Феликс ждал. Он умел ждать — это качество делало его идеальным слушателем.

— Я встретил человека, — наконец сказал Хёнджин.

— Ого! — Феликс даже привстал. — Ты? Человека? Добровольно?

— Он увидел мои хвосты.

Феликс сел обратно. Его лицо стало серьёзным.

— В смысле — увидел? Прямо хвосты? Не тень, не намёк, а именно...

— Именно. Он сфотографировал меня у моста. На плёнку. И на снимке проявились все девять.

— Ни хрена себе, — выдохнул Феликс. — И он не с ума сошёл?

— Нет. Он... заинтересовался.

— И ты?

— А что я? — Хёнджин усмехнулся горько. — Я следил за ним. Потом спас от грабителей. А сегодня ночью видел, как он... ну, справлял нужду в кустах.

Феликс поперхнулся вином. Закашлялся, вытирая подбородок.

— В смысле — в кустах? Прямо при тебе?

— Он не знал, что я там. У него был понос, брат занял туалет, пришлось бежать на улицу.

Феликс смотрел на него круглыми глазами. А потом расхохотался — громко, заливисто, до слёз.

— Ой, не могу... Хёнджин... ты... ты видел своего возможного парня в кустах... и всё ещё хочешь с ним встречаться?

— Я не говорил, что хочу встречаться.

— А это написано у тебя на лице, — Феликс вытер слёзы. — Ты светишься, как новогодняя ёлка. Триста лет молчал, а тут — бац! — и готов.

Хёнджин промолчал. Потому что Феликс был прав.

Они ещё немного посидели молча, потягивая вино. Потом Феликс вдруг сказал:

— Слушай, а ты не думал... ну, это, конечно, бред сумасшедшего, но... вдруг это он?

— Кто?

— Ну, тот человек. Из твоего прошлого. Из Чосона. Тот, из-за которого тебя прокляли.

Хёнджин замер с бокалом у губ.

— Что?

— Я серьёзно, — Феликс подался вперёд, глаза его горели. — В Корее же верят в реинкарнацию. Души перерождаются снова и снова. Может, это его душа вернулась? Чтобы снова встретить тебя?

— Феликс, это...

— Бред? Ага. Но ты посмотри на факты: этот парень видит твои хвосты. Обычные люди не видят, у них блок стоит. А он видит. И не боится. И ты к нему тянется, хотя поклялся больше никого не подпускать. Может, это не просто совпадение?

Хёнджин молчал. Внутри всё похолодело и тут же вспыхнуло жаром.

Тот человек. Художник. С тонкими пальцами и глазами, полными неба. Он умер у него на руках триста лет назад. Его душа... могла ли она вернуться?

— Я не знаю, — тихо сказал Хёнджин. — Я не могу знать.

— А ты проверь, — Феликс пожал плечами. — Поговори с ним. Узнай его. Может, что-то откликнется.

— А если нет?

— А если да?

Они снова замолчали. Хёнджин смотрел в стену невидящим взглядом. Феликс жевал сыр и думал о чём-то своём.

— Слушай, — вдруг сказал он, — а давай дораму включим? У тебя же есть телик?

— Есть, — рассеянно ответил Хёнджин.

— О! Давай «Ты прекрасен»? Я её сто лет не пересматривал. Там такой старый, смешной вайб...

Хёнджин пожал плечами и взял пульт. Через минуту на огромном экране замелькали титры старой дорамы про девушку, которая притворяется парнем, чтобы попасть в музыкальную группу.

Феликс устроился поудобнее, подоткнув подушку под бок. Хёнджин остался в кресле, но постепенно расслабился, позволяя себе выпасть из реальности в глупую, наивную историю про любовь и музыку.

На экране герои ссорились, мирились, пели песни и смотрели друг на друга с той особенной нежностью, которая бывает только в дорамах.

— Смотри, смотри, — Феликс ткнул в экран. — Вот так и ты сейчас смотришь на своего фотографа.

— Я не смотрю.

— Ага. А я — президент Южной Кореи.

Хёнджин фыркнул, но промолчал.

Шла вторая серия, когда Феликс вдруг затих. Хёнджин покосился на него — друг спал, уткнувшись носом в подушку, смешно приоткрыв рот.

— Феликс? — тихо позвал Хёнджин.

Тот не отозвался. Только посапывал во сне.

Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. Этот солнечный мальчик, который ворвался в его жизнь несколько лет назад, когда открыл своё кафе рядом с галереей. Который не побоялся подойти и заговорить. Который почувствовал в нём нечто странное и не испугался.

— Спасибо, — прошептал Хёнджин. — За то, что ты есть.

Он встал, накрыл Феликса пледом, убрал со стола остатки еды и вино. Выключил телевизор. Подошёл к окну.

За стеклом спал Сеул. Миллионы огней, миллионы людей. И где-то там, в одной из этих тысяч квартир, спал Ли Минхо. Человек, который перевернул его мир.

— Может, ты прав, Феликс, — прошептал Хёнджин в темноту. — Может, это действительно его душа. А может, я просто схожу с ума от одиночества.

Он коснулся пальцами шеи, где под кожей пульсировала печать.

— Но я хочу узнать. Я должен узнать.

---

«Триста лет я не смотрел дорамы. Они казались мне глупыми, наивными, слишком далёкими от реальности. А сегодня я сидел и смотрел, как люди на экране любят друг друга, и думал: а ведь это и есть настоящее. Не кровь, не сила, не вечность. А это глупое, человеческое счастье — сидеть с другом, пить вино и смотреть кино. И знать, что где-то есть тот, ради кого хочется просыпаться по утрам».