Затмение

«Я убиваю их и плачу. Я ненавижу их и жалею. Я - чудовище, которое помнит, каково это - быть человеком. И в этом моё проклятие пострашнее, чем у брата. Он хотя бы может любить. А я могу только мстить и жалеть о том, что уже никогда не стану прежним».

Ночь накрыла Сеул мокрым одеялом.

Хёну шёл по пустому переулку, и каждый его шаг отдавался эхом в гулкой тишине. Руки были в крови - чужой, тёплой, ещё не успевшей остыть. Он только что убил. Ещё одного. Шестого за эту неделю.

Мужчина был пьян. Вышел из бара, шатаясь, матерясь, пинал пустые бутылки. Хёну шёл за ним три квартала, чувствуя запах перегара, злости, пустоты. Этот был из тех, кто бьёт жён. Хёну видел шрамы на его костяшках, видел, как он сжимал кулаки при виде каждой проходящей женщины.

Убивать таких было легко. Почти приятно.

Но после - всегда приходила пустота.

Хёну остановился под фонарём, посмотрел на свои руки. Красное на бледной коже. Чёрное под ногтями. Он поднёс ладони к лицу, вдохнул запах - металл, смерть, свобода.

И заплакал.

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью на губах, падали на асфальт тёмными каплями. Он не всхлипывал, не выл - просто стоял и плакал, глядя в никуда пустыми глазами.

- Почему? - прошептал он. - Почему мне не всё равно?

Ответа не было. Только ветер гнал по земле обрывки газет, только где-то вдалеке лаяла собака.

Он пошёл дальше. Мимо закрытых магазинов, мимо спящих домов, мимо жизни, которая текла мимо него, как вода сквозь пальцы.

В парке было тихо. Фонари горели тускло, скамейки пустовали - поздняя осень, холодно, никто не гуляет. Хёну сел на первую попавшуюся скамейку, откинул голову назад, закрыл глаза.

Перед внутренним взором проносились лица. Те, кого он убил. Плохие? Да. Злые? Да. Заслужили? Возможно.

Но они были людьми. А он убивал их, пил их кровь, становился сильнее. И ненавидел себя за это.

- Дяденька, а почему ты плачешь?

Хёну дёрнулся, распахнул глаза.

Перед ним стояла девочка. Лет семи, не больше. В розовой курточке, с двумя смешными хвостиками на голове, в руках - кукла, которую она прижимала к груди. Смотрела на него огромными глазами, в которых не было страха - только детское любопытство.

- Ты... - Хёну сел прямо, быстро вытер щёки рукавом. Кровь на руках! Он спрятал их за спину, надеясь, что девочка не заметит. - Ты что здесь делаешь? Ночь на дворе!

- Я гуляю, - просто сказала девочка. - Мама с папой поссорились, я ушла. А ты плачешь. Тебе больно?

Хёну смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то разрывается на части. Такая маленькая. Такая беззащитная. Такая чистая.

- Иди домой, - сказал он хрипло. - Иди к маме. Опасно ходить такой малышке, как ты, одной ночью.

- А ты злой дяденька?

- Злой.

- А почему тогда плачешь? Злые не плачут.

Хёну замер. Этот детский вопрос ударил сильнее любого кулака.

- Иногда плачут, - тихо ответил он. - Когда очень больно.

Девочка подошла ближе. Протянула куклу.

- На, подержи. Моя кукла добрая, она утешает. Подержишь - и тебе легче станет.

Хёну смотрел на куклу. Потом на девочку. Потом снова на куклу.

- Ты... ты не боишься меня?

- А чего тебя бояться? - удивилась девочка. - Ты же плачешь. Кто плачет - тот не страшный.

В груди Хёну что-то оборвалось. Он медленно взял куклу - маленькую, тряпичную, с вышитыми глазами и улыбкой. Посидел так секунду, потом вернул девочке.

- Иди, - сказал он мягко. - Иди домой. И больше не убегай от мамы.

- А ты?

- А я пойду. Мне тоже пора.

Он встал. Девочка смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было страха. Только сожаление.

- Ты ещё придёшь сюда? - спросила она. - Я могу приходить, утешать тебя.

- Не приходи, - Хёну покачал головой. - Никогда не приходи сюда ночью. Обещаешь?

- Обещаю.

- Умница.

Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной её взгляд. Прошёл десять шагов, остановился, обернулся.

- Эй, малышка!

- Да?

- Будь счастлива. Ладно?

- Ладно! - крикнула она и помахала рукой.

Хёну улыбнулся. Впервые за много лет - по-настоящему улыбнулся. И пошёл дальше, в темноту, снова один.

---

Пентхаус на верхнем этаже небоскрёба в Каннаме встречал Хёну теплом и светом.

Он зашёл, скинул окровавленную куртку прямо на пол в прихожей, прошлёпал в гостиную и рухнул в кресло. Перед глазами всё плыло - усталость, боль, пустота.

- Опа, вернулся, - раздался голос из кухни.

Хёну повернул голову. Из кухни вышла девушка. Лет двадцати трёх на вид, с длинными чёрными волосами, острыми скулами и глазами, которые в темноте чуть светились золотом. На ней был уютный домашний костюм - мягкие штаны и свободная футболка с забавным принтом.

Юри.

Она подошла, села на подлокотник его кресла, провела рукой по его волосам.

- Тяжёлая ночь? - спросила тихо.

- Как всегда.

- Убил?

- Ага.

- Плохого?

- Очень.

- Ну и молодец.

Хёну усмехнулся - криво, устало.

- Ты единственная, кто меня не осуждает.

- А за что осуждать? - Юри пожала плечами. - Ты меня спас, вырастил, научил жить среди людей. Дал мне дом, документы, деньги. Если бы не ты, я бы сдохла под забором, застреленная каким-нибудь охотником. Ты для меня - семья. Какая есть.

Хёну закрыл глаза. Юри гладила его по голове, и это было единственное прикосновение, которое он мог выносить. От неё не хотелось убегать. Не хотелось рычать и убивать.

- Знаешь, - сказал он тихо. - Я сегодня девочку в парке встретил. Маленькую. Лет семи.

- И что? Не убил же?

- Ты с ума сошла? - Хёну открыл глаза, посмотрел на неё с укором. - Я детей не трогаю. Никогда. И женщин не трогаю. И подростков.

- Знаю, - Юри улыбнулась. - Ты у нас разборчивый хищник. Только плохих мужиков.

- Она спросила, почему я плачу.

Юри перестала улыбаться.

- И что ты ответил?

- Что мне больно. - Хёну снова закрыл глаза. - А она дала мне куклу. Сказала - подержи, она добрая, утешит.

- И ты подержал?

- Подержал. - Голос Хёну дрогнул. - Юри... почему я не могу быть нормальным? Почему во мне столько злости и столько... боли?

- Потому что ты любил брата, - тихо сказала Юри. - А он выбрал другого. Это больно. Очень больно.

- Я ненавижу его.

- Знаю.

- И люблю.

- И это знаю.

Они помолчали. Юри вздохнула, встала, потянула его за руку.

- Идём. Я тебя накормлю. А потом спать. Завтра новый день, новые плохие мужики.

- Ты невыносима, - буркнул Хёну, но встал и пошёл за ней на кухню.

---

Утром Хёну проснулся с одной мыслью: нужно что-то менять.

Он долго лежал в кровати, глядя в потолок, и слушал, как Юри возится на кухне. Пахло яичницей и кофе. Обычное утро. Почти человеческое.

- Юри! - крикнул он.

- А?

- Я в парикмахерскую схожу.

- Чего? - Юри появилась в дверях с лопаткой в руках. - Ты? В парикмахерскую? Ты же свои патлы сто лет не стриг.

- Вот и пора.

- А чего вдруг?

- Не знаю. - Хёну сел, провёл рукой по длинным чёрным волосам с серебристым отливом. - Хочу посмотреть на себя другого. Может, легче станет.

Юри посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.

- Хорошо. Давай. Только не налысо, а то буду бить.

- Не буду.

---

Парикмахерская была дорогая, стильная, с огромными зеркалами и запахом дорогой косметики. Хёну сидел в кресле и смотрел на своё отражение.

Длинные волосы, бледная кожа, глаза, которые даже в человеческом облике оставались чуть светлее нормальных. Красивый. Страшный. Одинокий.

- Что делаем? - спросил мастер, молодой парень с розовыми волосами и пирсингом в брови.

- Стрижём. Коротко. Но не налысо.

- Есть идеи?

- Делайте, что хотите. Я доверяю.

Мастер улыбнулся и взялся за ножницы.

Через час Хёну смотрел на себя и не узнавал.

Короткая стрижка, открывающая острые скулы и чёткую линию челюсти. Волосы уложены назад, чуть небрежно, но стильно. Из зеркала смотрел не древний дух, не убийца, не чудовище. Смотрел просто красивый мужчина. Почти человек.

- Нравится? - спросил мастер.

- Да, - честно ответил Хёну. - Спасибо.

Он заплатил щедро, оставил чаевые и вышел на улицу. В лицо ударил холодный ветер, но почему-то стало теплее.

---

Дома его ждала Юри.

Она сидела на диване, укутавшись в плед, и смотрела дораму. На экране кто-то драматично рыдал, кто-то кого-то бил, кто-то в кого-то влюблялся.

- Ого, - сказала Юри, увидев его. - Круто. Тебе идёт.

- Спасибо.

Хёну сел рядом, тоже уставился в экран. Там как раз показывали главного злодея - красивого, богатого, несчастного. Классика.

- Чего смотришь?

- «Убыток зла», - Юри зевнула. - Там всё про месть и прощение. Думала, ты заинтересуешься.

Хёну усмехнулся, но промолчал. Смотрел, как злодей на экране мучается, страдает, убивает, плачет. Очень знакомо.

- А знаешь что, Хёну? - вдруг сказала Юри, не отрываясь от экрана.

- Что?

- А всё-таки ты добрый.

Хёну замер.

- С чего ты взяла?

- С того, что ты плохих убиваешь, а хороших жалеешь. С того, что с девочкой в парке говорил. С того, что мне жизнь спас и не бросил. С того, что брата до сих пор любишь, хотя ненавидишь.

- Это не доброта, - глухо сказал Хёну. - Это слабость.

- Нет, - Юри повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы. - Это доброта. Просто ты её в себе похоронил. Но она есть. И она никуда не делась.

Хёну долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на экран, где злодей наконец падал замертво, прощая всех.

- Может быть, - тихо сказал он. - Может быть.

---

«Ты говоришь, я добрый. А я смотрю на свои руки, которыми убивал сегодня, и не верю тебе. Но потом вспоминаю ту девочку в парке, её куклу, её глаза без страха. И думаю: а вдруг ты права? Вдруг во мне правда есть что-то, что можно спасти? Или уже поздно?»