Затмение

«Привлекательность — это тонкая магия, которая кроется в каждом движении, взгляде и едва уловимой улыбке. Она манит не только красотой, но и внутренним огнём, который притягивает и завораживает. Ты стоял на моём пороге в простой белой рубашке, и весь мир перестал существовать. Потому что я понял: это ты. Снова ты. И я не отпущу тебя в этот раз».

Лаборатория встретила Сынмина запахом реактивов, стерильной чистотой и тихим гулом центрифуг.

Он сидел на пластиковом стуле в коридоре и ждал. Перед ним на столике стоял бумажный стаканчик с остывшим кофе, но Сынмин к нему не притрагивался. Нервы скручивали желудок тугим узлом.

Дверь открылась. Вышел эксперт — молодой парень в очках и белом халате, с усталым лицом человека, который не спал двое суток.

— Ким Сынмин-сси?

— Да. Есть результаты?

— Есть, — эксперт протянул ему тонкую папку. — Состав необычный. Очень необычный.

Сынмин открыл папку, пробежал глазами по строкам. Химические термины, формулы, цифры. Он мало что понимал в этом, но одно слово заставило его сердце пропустить удар.

— Кровь? — переспросил он. — Здесь написано, что в составе... кровь?

— Человеческая, — кивнул эксперт. — И не просто кровь. Какая-то особая обработка. Смесь с травами, которые используются в шаманских ритуалах. Мы такое раньше не видели.

Сынмин закрыл папку. Внутри всё похолодело.

— Спасибо, — сказал он. — Это очень важно.

— Будьте осторожны, — эксперт посмотрел на него внимательно. — Если это то, о чем я думаю... здесь пахнет не криминалом, а чем-то похуже.

— Знаю.

Сынмин вышел из лаборатории и набрал Чанбина.

— Ты был прав, — сказал он без приветствия. — Это не просто наркотики. Там кровь. Человеческая кровь и шаманские травы.

— Твою мать, — выдохнул Чанбин. — Что будем делать?

— Пока — молчать и наблюдать. Но если Хёнджин связан с этим...

— Он связан, — перебил Чанбин. — Я всем нутром чую.

— Тогда нам нужно больше информации. Встретимся вечером.

— Договорились.

---

Феликс допил последний глоток кофе и с сожалением посмотрел на часы.

— Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Кафе откроется через час, а я ещё не принимал поставку.

Хёнджин проводил его до двери.

— Спасибо, что остался, — тихо сказал он.

— Спасибо, что пустил, — Феликс улыбнулся. — И... Хёнджин?

— М?

— Позвони ему. Или сходи. Не тяни. Жизнь короткая. Даже у тебя.

Он хлопнул друга по плечу и вышел.

Хёнджин закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Феликс прав. Нельзя тянуть. Нельзя прятаться. Нужно идти и... что? Признаваться? Пугать? Предлагать?

Он посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Встрёпанный после сна, в пижамной рубашке, с остатками крови на губах.

— Для начала — привести себя в порядок, — решил он.

Душ смыл следы ночи. Хёнджин стоял под горячими струями, закрыв глаза, и позволял воде смывать не только грязь, но и страхи. Когда он вышел, тело дышало свежестью, кожа порозовела, волосы мокрыми прядями падали на лицо.

Он открыл шкаф и замер.

Что надевают, когда идут к человеку, который перевернул твою жизнь?

Хёнджин перебрал с десяток вещей и остановился на чёрном шёлковом пуловере с глубоким вырезом, открывающим ключицы, и идеально сидящих брюках из тонкой шерсти. Часы — классика, тонкий металл. Никаких украшений, только печать на шее, которую не скрыть.

Он встал перед зеркалом во весь рост и посмотрел на себя критически.

Из зеркала смотрел мужчина. Красивый — он знал это. Триста лет не прошли даром, внешность была единственным, что проклятие не тронуло. Острые скулы, чёткая линия челюсти, глаза, в которых плескалась вечность, губы, которые помнили вкус крови и... поцелуев. Давних, почти забытых.

— Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты должен.

И в этот момент в дверь постучали.

Три коротких удара. Робких, неуверенных.

Хёнджин замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он знал, чувствовал, кто там.

Он подошёл к двери, положил ладонь на ручку. Секунда. Две.

Открыл.

На пороге стоял Ли Минхо.

Белая рубашка, простая, хлопковая, немного мятая — видно, что из шкафа, а не с утюгом. Джинсы, обычные синие джинсы, облегающие длинные ноги. Кроссовки. В руках — никаких подарков, только телефон, зажатый в пальцах.

Он был прекрасен.

Волосы взлохмачены, будто он бежал сюда. Глаза — тёмные, настороженные, но с огоньком внутри. Губы прикушены от волнения. На щеке — маленькая царапина, наверное, от бритья. Живой. Настоящий. Человечный до мурашек.

Они смотрели друг на друга. Секунда. Две. Три.

Воздух между ними наэлектризовался так, что, казалось, вот-вот посыпятся искры.

— Привет, — выдохнул Минхо. Голос сел, охрип от волнения.

— Привет, — ответил Хёнджин. И подвинулся, пропуская его внутрь. — Заходи.

---

Они сидели в гостиной. Минхо на диване, Хёнджин в кресле напротив. Между ними — журнальный столик с недопитым вчерашним вином и пустой тарелкой из-под сыра.

Тишина висела в воздухе густая, как мёд.

— Я... — начал Минхо и замолчал.

— Ты, — повторил Хёнджин, глядя на него в упор.

Минхо сглотнул. Под этим взглядом хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли, наоборот, расправить плечи и показать, что он не боится.

— Я пришёл поговорить, — выдавил он.

— Я слушаю.

— Ты... — Минхо закусил губу. — Ты знаешь, кто ты. И я знаю. Ну, точнее, догадываюсь. Я фото проявил. Там твои хвосты. Девять штук.

Хёнджин молчал. Только смотрел.

— И ты спас меня от тех уродов, — продолжил Минхо. — И ты... ты видел меня... ну, в кустах.

— Видел, — спокойно подтвердил Хёнджин. И уголок его губ дрогнул. — Это было... познавательно.

Минхо вспыхнул. Щёки залило краской до самых ушей.

— Ты смеялся, — обвиняюще сказал он.

— Смеялся.

— И что теперь?

— А что теперь? — Хёнджин чуть наклонил голову. — Ты пришёл ко мне домой. Один. Зная, кто я. Чего ты боишься больше — что я тебя убью или что не убью?

Минхо дёрнулся. Вопрос попал в точку.

— Я... я не знаю, — честно признался он. — Я просто... не могу перестать думать о тебе. С того момента у моста. Ты снишься мне. Ты в голове. Ты везде.

Хёнджин медленно поднялся. Подошёл к дивану. Опустился рядом с Минхо — близко, очень близко. Их колени почти соприкасались.

— И что ты хочешь услышать? — тихо спросил он. — Что я тоже о тебе думаю? Что не могу спать? Что каждый вдох напоминает мне о тебе?

Минхо поднял на него глаза. В них плескалось что-то тёмное, глубокое, опасное.

— Да, — выдохнул он. — Именно это.

Хёнджин поднял руку. Медленно, очень медленно, давая Минхо время отстраниться, если тот захочет. Но Минхо не двигался. Смотрел, как длинные бледные пальцы тянутся к его лицу.

Пальцы коснулись щеки. Провели по скуле, по линии челюсти, остановились на подбородке. Кожа Хёнджина была прохладной — не ледяной, но заметно холоднее человеческой. Минхо вздрогнул, но не отшатнулся.

— Ты красивый, — тихо сказал Хёнджин. — Знаешь? Когда ты стоишь на мосту с камерой, ты похож на охотника. Когда смотришь на меня — на жертву. А когда злишься — на бога.

— Я не бог, — хрипло ответил Минхо.

— Знаю. Ты лучше. Ты человек.

Он наклонился ближе. Теперь их разделяли сантиметры. Минхо чувствовал его дыхание — холодное, с лёгким металлическим привкусом. Чувствовал запах — дорогой парфюм, смешанный с чем-то диким, лесным, первобытным.

— Я боюсь, — вдруг признался Минхо. — Боюсь тебя. Боюсь себя. Боюсь того, что будет дальше.

— Я тоже боюсь, — ответил Хёнджин. — Триста лет не боялся ничего. А сейчас боюсь.

— Чего?

— Тебя потерять.

И он поцеловал его.

Губы Хёнджина были прохладными, мягкими, настойчивыми. Он целовал так, будто ждал этого триста лет — жадно, глубоко, отчаянно. Рука скользнула с подбородка на затылок, пальцы зарылись в волосы, притягивая ближе.

Минхо застонал в поцелуй и ответил. Забыл про страх, про сомнения, про всё. Вцепился в плечи Хёнджина, притягивая его к себе, чувствуя под пальцами дорогой шёлк пуловера и твёрдые мышцы под ним.

Поцелуй становился глубже, жарче, отчаяннее. Хёнджин прикусил его нижнюю губу, лизнул, заставил Минхо выгнуться навстречу. Руки Хёнджина уже не просто держали — они гладили, сжимали, изучали. Спустились по спине, обхватили талию, притянули так, что Минхо оказался почти у него на коленях.

— Хёнджин... — выдохнул Минхо в перерыве между поцелуями.

— Тише, — прошептал тот. — Не говори ничего. Просто будь здесь. Со мной.

И снова поцеловал.

А потом Хёнджин замер.

Боль.

Острая, режущая, пронзительная боль ворвалась в голову, разрывая сознание на куски. Он зажал уши ладонями, выгнулся, застонал — не от удовольствия, от агонии.

— Хёнджин?! — Минхо отшатнулся, испуганно глядя на него. — Что с тобой?

Но Хёнджин не слышал. Перед глазами проносились картинки — старые, забытые, похороненные глубоко в памяти.

Горы. Сосны. Снег.

Художник с тонкими пальцами, перепачканными тушью.

Он смеётся, запрокинув голову. Ловит снежинки ртом. Смотрит на Хёнджина глазами, полными неба.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Даже если ты убьёшь меня однажды, я всё равно люблю.

А потом — кровь. Его кровь на руках Хёнджина. Мёртвое тело. Пустые глаза.

— Нет... — прошептал Хёнджин, сжимаясь. — Нет, пожалуйста, только не снова...

Картинка сменилась.

Тот же человек. Но другой. В другой одежде, в другое время. Он стоит на мосту с камерой. Смотрит на Хёнджина исподлобья. В его глазах — тот же огонь. Та же душа.

— Минхо... — выдохнул Хёнджин, поднимая глаза.

Минхо сидел перед ним на коленях, бледный, испуганный, но не убегал. Смотрел с тревогой и надеждой.

— Хёнджин, что случилось? Ты побледнел как смерть... ну, как... ну, ты понял. Что с тобой?

Хёнджин смотрел на него. Всматривался в каждую черту. И вдруг понял.

Те же глаза.
Тот же изгиб бровей.
Та же маска— прикушенная губа, когда волнуется.
Та же душа.

— Это ты, — прошептал он. Голос дрожал — впервые за столетия. — Это всегда был ты.

— Что? — Минхо нахмурился. — Я не понимаю.

Хёнджин потянулся к нему, обхватил ладонями лицо, прижался лбом ко лбу. Глаза закрыл, боясь, что видение исчезнет.

— Триста лет назад, — заговорил он хрипло. — Я любил человека. Художника. Он рисовал горы. Он не боялся меня. Он... он умер у меня на руках. Из-за меня. Из-за проклятия моего клана.

Минхо замер.

— И теперь... теперь ты здесь. Ты видишь мои хвосты. Ты не боишься. Ты смотришь на меня так же, как он.

— Хёнджин... ты хочешь сказать...

— Ты — его реинкарнация, — выдохнул Хёнджин. — Его душа вернулась. Ко мне. Снова.

Минхо молчал долго. Очень долго. Потом отстранился, посмотрел на Хёнджина внимательно, изучающе.

— Ты веришь в реинкарнацию? — спросил он тихо.

— Я верю во всё, что видел своими глазами, — ответил Хёнджин. — А я видел многое.

Минхо сглотнул. Потом вдруг усмехнулся — криво, нервно.

— Значит, я — твой бывший парень из прошлой жизни? Круто. Не ожидал.

— Минхо...

— Нет, я серьёзно. — Минхо провёл рукой по лицу. — Это же надо... я пришёл поговорить, а тут такое. Моя душа, оказывается, триста лет по тебе скучала.

— Она скучала? — переспросил Хёнджин с надеждой.

Минхо посмотрел на него. Долго, пристально. А потом кивнул.

— Скучала, — сказал он. — Иначе почему я не могу о тебе забыть с того самого момента, как увидел?

Хёнджин закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — первая за много десятилетий.

— Я не заслуживаю второго шанса, — прошептал он.

— А кто его заслуживает? — Минхо взял его за руку. — Никто не заслуживает. Но нам его дали. Значит, надо брать.

Он потянулся и поцеловал Хёнджина сам. Легко, нежно, обещающе.

— Я никуда не уйду, — сказал он, отстраняясь. — Понял? Никуда. Даже если ты снова начнёшь видеть во мне призраков. Я — это я. Ли Минхо. Фотограф. Любитель дорамы «Ты прекрасен». Брат придурка Чонина. И я... я, кажется, тоже люблю тебя. С первого взгляда. С первого кадра.

Хёнджин смотрел на него и не верил своему счастью.

— Ты правда останешься?

— А ты правда думал, что я сбегу после того, как увидел твои хвосты? Или после кустов? — Минхо усмехнулся. — Я уже всё видел. Дальше — только лучше.

Хёнджин рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь триста лет одиночества.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Снова. Опять. Всегда.

— Знаю, — Минхо улыбнулся. — И я тебя. А теперь... может, объяснишь мне, что это за фигня была с болью? И почему ты кровь пьёшь?

— Долгая история.

— У нас вся ночь впереди.

---

«Привлекательность — это тонкая магия, которая кроется в каждом движении, взгляде и едва уловимой улыбке. Она манит не только красотой, но и внутренним огнём, который притягивает и завораживает. Ты стоял на моём пороге в простой белой рубашке, и весь мир перестал существовать. Потому что я понял: это ты. Снова ты. И я не отпущу тебя в этот раз. Даже если весь мир пойдёт против нас».