Глава 29
Боль разрывала меня изнутри. Оллин перенес меня на кровать и что-то нашептывал. Я не прекращала истошно вопить.
- Оллин! Вытащи его!
За потоком слёз я ничего не видела. Изредка появлялись ярко красные вспышки и сразу же потухали. Ныло все тело, но раздирающе болел только живот.
- Оллин! Прошу!
- Мия! – это было единственное, что я услышала. Мои крики перекрывали его голос, отчего он был раздражен и не менее меня напуган.
Боль утихла и на смену ей пришла тяжелая отдышка.
- Мия! Прошу потерпи, - Оллин держал меня за руку, - посмотри на меня!
Я подняла глаза, увидеть Оллина ясно я не могла, виной всему белая пелена слез, накрывшая мои глаза.
- Не забывай о дыхании, попытайся его вытолкнуть, эээ, - он замялся, речь была сбитой, - черт возьми, я не знаю, что делать, но мы справимся.
Все лицо Оллина залилось алым цветом, на лбу выступали капли пота, а губы выглядели засохшими, не видящими воду как минимум сутки.
Новая волна боли накрыла меня. Забыв обо всех просьбах Оллина, я закричала, охватывая живот руками и перекатываясь с одного бока на другой.
- О нет! – прорычал Оллин.
Я утихла и повернулась к нему, боль начинала угасать.
- Оллин!?
Я оглядела комнату и нигде его не обнаружила. Сердце забило тревогу и паника пронеслась по всему телу.
- Оллин! – крикнула я.
Я бросила небрежный взгляд на пол и обнаружила его, скрутившегося на полу. Мередит рвался наружу. Он закрыл лицо руками и тошно мычал.
- О нет, - простонала я.
Долго я не переживала, за второй волной боли последовала третья, сильнее всех предыдущих.
Я старалась не кричать, старалась дышать, как говорил Оллин, но боль с каждым вздохом и выдохом начинала нарастать и охватывать новые части тела.
Перед глазами появились темные пятна, а дышать стало невыносимо трудно, я задыхалась. Кислорода катастрофически не хватало, все тело забилось в конвульсиях, а мысли заполнила темнота.
- Держись! Старайся его вытолкнуть! – голос Оллин звучал посвежевшим, он был рядом и необъяснимое спокойствие окутало меня.
Его руки касались моих ног или не касались. Боль не давала почувствовать все остальное. Дышать стало легче, и я начала тужиться.
Перед глазами появились красные вспышки, затем белые, а после них вновь красные.
Плавная легкость окутала меня, перебрасывая в глубинные воспоминания.
Январское утро. Мы с мамой лепим фигурки из снега, она весело смеётся и призывает папу.
Остров, яркое солнце, незнакомое лицо: «Я Оллин. Но все зовут меня Мередит.» Легкий холод по телу. «Ты не обречена, Красавица. Я обещаю тебе счастливую жизнь».
- С тобой любая жизнь будет прекрасна! – вслух прошептала я.
Оглушительный детский крик вывел меня из омута забвения. На глаза накатились слезы счастья, а душа забылась в колючей, но такой приятной боли. Физические страдание покинули меня, оставив след спокойствия и невозмутимого чувства полета. Вся та боль, что я смогла пережить за все свои годы жизни исчезла в одночасье. Я стала мамой. Эти вдохнувшие вместе с кислородом запахи новой жизнь заводили материнское сердце, которое никогда не перестанет биться.
Я открыла глаза.
- Мия, это наш ребенок! – Оллин плакал и улыбался.
Человек в его руках был весь синий и испачканный кровью, но был человеком. Или в облике человека.
- Он человек, - промямлила я, не узнавая свой дрожащий голос.
- Да, - усмехнулся Оллин, - он родился в облике человеческого ребенка. Ты думала это будет уменьшенный Мередит?
Я улыбнулась. А ведь я так и думала.
Пульсирующая боль раздалась в висках, но окрыляющие материнские чувства перебороли и эту боль.
- Хочешь его взять?
Я кивнула не в силах говорить.
Малыш не плакал, он с широко раскрытыми глазами рассматривал все, что его окружало. Оллин аккуратно положил его мне на живот, и я обвила его руками, он был весь липкий и скользкий, отчего я испугалась, что он может соскользнуть и, поэтому попросила Оллина не отходить.
- Я и не собирался, - утвердил он. – Как ты?
Я смогла одарить его лишь своей улыбкой.
- Хорошо, я понял. Тогда об имени подумаем позже?
Всё это время я как-то и не задумывалась об этом, но именно сейчас я знала, как зовут моего сына.
- Генри? – сорвал с моих губ Оллин.
- Идеально, - прохрипела я.
- Ну что, Генри? Ты счастлив? – подняв на руки малыша, высказывал шуточную заинтересованность Оллин.
Генри не сводил глаз со своего отца, лицо его постоянно изображало удивление.
Как же я счастлива.
Яркая белая вспышка появилась перед моими глазами, а за ней и темная.
Оллин
Его маленькие ручки ласкали мои губы. Он так пристально меня рассматривал, что кажется забыл о том, что нужно моргать.
- Красавец, - заметил я.
Уголки его губ дёрнулись вверх.
- Мия, смотри, - обернулся я.
Вся побледневшая, она лежала неподвижно. Руки расположены вдоль тела, немного приоткрытый рот не указывал на то, что она дышит, глаза закрыты
- Мия? – повторно позвал я.
Но она даже не открыла глаз.
- Мия, - прошептал я вновь и подошел к ее окаменевшему телу.
- Прошу, - взмолил я.
Генри начал плакать. Его крик был так далёк от меня, руки ослабли, и Генри казался невыносимо тяжелым.
- Тише, - едва двигая губами, произнёс я и уложил ребенка к середине кровати.
- Мия, - слезы потекли по щекам, а тоска заполнила ноющие дыры души.
Прикасаясь кончиками пальцев к расслабленному лицу любимой, я боялся подтверждений своих страхов и ночных кошмаров. Холод укусил мои пальцы, и я судорожно начал прислушиваться к её сердцебиению, к ее пульсу. Ничего. Ни стуки сердца, ни наличие пульса не успокоили меня.
Пугающий плач Генри не прекращался, и сейчас я был ему необходим как никто другой. Последний раз касаясь шеи Мии, я почувствовал кроткие толчки, прижимая пальцы сильнее, я услышал пульс. Мия со мной. Ей нужен отдых. Мне хотелось знать это или хотя бы верить. Я только что чуть не потерял свою жизнь, свой смысл, свою любовь
Я подбежал к Генри и принялся его утешать, к счастью он быстро успокоился и заснул. Нужно было заняться его будущим спальным местом, но видимо не сейчас.
На время я уклал его рядом с Мией, пролежал он там недолго. За этот короткий промежуток времени я наносил разных вещей и взял несколько подушек. Разместив это в заготовленной, но не законченной колыбели, я вернулся к Генри и с предельной аккуратность оставил его там, прежде протерев влажной тканью.
Мию пришлось принести на другую кровать. Её тело не подавало никаких признаков жизни. Если бы не пульс, который прочувствовать можно было только приложив нелегкие усилия, можно было бы подумать о её смерти.
Закончив с уборкой комнаты, заменив постельные вещи, я занялся Мией. Достал с ящика несколько ситцевых платья, отличающихся только цветом, намочил ткань, которая когда-то была моей рубашкой и убедившись в крепком сне сына спустился к ней.
Всё также неподвижно лежало её изящное тело. Глядя на неё внутри переворачивалось всё верх дном и плотно сжималось. Не знаю, сколько я мог бы простоять в простом любований её нежными и таким исхудавшим лицом, её длинными темно-русыми волосами, которое небрежно расположись по постели, её постоянно залитым румянцем щечками. Смотрел на неё в ожиданий. Вот-вот должна показать свои зелено-карие глаза и посмотреть на меня, как и прежде, с необъяснимым страхом и заботой. Но она была непреклонна.
Обнажив её стан, я узрел многоначисленное количество шрамов и синяков. Разной длины, величины и формы. Чувство вины прилило к глазам, если бы я только мог избавить её от всего этого, если бы я только мог облегчить её боль, я бы непременно сделал это. Самый длинный шрам располагался криво в области живота, начиная от груди и заканчиваясь последним ребром. Я, чуть прикасаясь, провел пальцем вдоль него в надежде чудного исчезновения, пугающие мысли настигали мой разум. Страшнее всего было признавать, что этот шрам был от меня, от моего чудовища, которого я возненавидел с появлением Мии в моей жизни.
Как же сильно я люблю её, люблю каждый кусочек её кожи, каждый приносящий мне боль, шрам.
Вытирая с неё все следы тяжести вечера, я молил о её жизни, о её долгой жизни. И ненавидел себя за непобедимое бессилие.
Приодев Мию, я перенес к ней маленького Генри и лёг рядом.
Малыш беззаботно сопел, а я тихо надеялся в скорое пробуждение своей любимой.
***
Прошел день, а Мия всё также в глубоком сне. Генри здоровски подрос. Малыши растут особенно быстро в первые дни жизни, сейчас ему бы дали месяца два. Он много спит и ничего не ест, что подтверждает слова Изиды о его способности быть монстром. Но рано или поздно он проголодается, а молока у меня нет.
Генри спит, а я как обычно лежу рядом, наблюдая за его то поднимающимся, то опускающимся животом. Вид у него был расслабленный, и даже иногда левый уголок рта приподнимался вверх, изображая кривую улыбку. Я не забывал поглядывать и на Мию, но состояние её не улучшалось, а, кажется наоборот. Появились немалые синяки под глазами, а цвет кожи оставлял много вопросов.
- Он так вырос, - её голос раздался как гром среди ясного неба. По телу пробежало тепло, облегчение, любовь и целый букет положительных чувств.
- Красавица, - усмехнулся я.
Она повернулась на бок, и мы встретились взглядами. Сонные, блеклые, но такие влюблённые глаза вновь смотрели на меня. Она устало улыбнулась и перевела взгляд на Генри.
- Я вас очень сильно люблю, - наконец произнесла она.
Я бы непременно поцеловал её, но между нами спал самый настоящий наш сын.
Она вернулась на спину и тяжело вздохнув начала:
- Мне так жаль, что ему предстоит столько всего исправить, ему будет очень нелегко и это доставляет мне боль.
- Он справиться..
- А если нет, - Мия повернула голову в мою сторону.
- А если нет, мы всё ровно будем его любить, несмотря ни на что.
- Да..., - она хотела что-то еще добавить, но этого так и не сделала.
Генри открыл глаза, оповещая нас криком.
- Генри, - голос её звучал необычно, необычно нежно и сладко.
Она аккуратно приложила его голову к своей груди, и он громко зачмокал, поглаживая её рукой.
Кажется, всё становилось лучше. Жизнь налаживалась, Мия хорошела. Но так только казалось, к вечеру этого дня у неё поднялся жар, и стало всё только хуже.