Бескрылая

К совершеннолетию я сбилась со счета.

Страхи, которые мусолили в сплетнях люди, позабылись. Бескрылая дожила до восемнадцати и умирать не собиралась. Другие бескрылые, которые должны были заполонить Цир, если верить повитухе, на свет не появились. Малыши, правда, вообще стали редкостью: после меня родилось всего шестеро. Но на это предпочитали закрывать глаза. «Слабая дичь пошла», — любили говорить люди, — «От дурного мяса и сил у женщин нет». Меня больше не дразнили, и за мной не тянулись шепотки, будто я уродина и позор Главы. Я приносила руны, и их было немало. Но от этой мысли я только сильнее чувствовала себя домашней скотиной — какой-нибудь козой или курицей. Они приносили пользу, и я тоже.

— Не слушай, Тея. Ты же особенная, — говорила мне Зури, и в ее голосе звучало что-то еще. Мне хотелось думать, это была гордость за младшую сестренку, но в ответ я только слабо улыбалась:

— Конечно, особенная. Отец построил на мне целое дело. Особенное.

А отцу с этими рунами как будто вожжа под крыло ударила. Он все рассказывал мне с Зури, что на все накопленное мы сможем «отстроиться как следует». Что он возьмет людей, слетает в столицу и раздобудет на руны солнечные панели, и уж с ними Цир перестанет быть «деревней за перевалом». Совет крутил пальцем у виска и предлагал отцу подумать над ветряками. Они уже не первый раз их предлагали и говорили, что построить их можно своими руками, нужно только раздобыть знающих людей... Но отцу этого было мало. Ветряки казались ему насмешкой. Ему хотелось именно солнечные панели. «Как в столице».

Но с Бризантом было непросто. Я слышала про столичный порт, где торговали тканями и продуктами, но солнечные панели? Вряд ли такими вещами обменивались каждый день. Скорее всего, их нужно было искать в самом Бризанте. Но внутрь, за пределы городских стен, попасть тоже было трудно: две из сестер Арданы, которые утверждали, будто полжизни прожили в столице, как-то обмолвились про досмотры и сортировку на воротах, и выходило, что кто-то был достоин столицы, а кто-то — нет. Так мог ли отец, даже будучи Главой — но всего лишь далекой деревни — раздобыть тяжелые, дорогостоящие и, наверняка, редкие хасовы устройства?

Но отец не унимался.

— Заживем тогда как люди. Не понимаете? Это же для всей деревни, для всего Цира... Никакого больше огня, никакого всего этого средневековья...

Нравилась ли такая сделка мне, никто не спрашивал. Недельные промежутки между визитерами, необходимые для отдыха, иногда выдерживали, а иногда и нет. Повязку с моей правой ладони почти не снимали. Рана затягивалась, только чтобы ее снова вскрыли. Потом, конечно, на нее снова накладывали успокаивающие травы, но — ненадолго.

Слава о бескрылой пророчице росла и ширилась, а я просто мечтала, чтобы все это прекратилось. Я ненавидела вечно мокнущую рану на правой руке, я ненавидела чужие лица в родном, когда-то тихом и спокойном Цире — зачем нам эти панели, неужели и так живется плохо? — и еще я, кажется, ненавидела отца.

Иногда вместе с костяными рунами гости приносили и подношения специально для меня: книги. Многие из визитеров, вероятно, были неграмотны, а может, они считали, что годилась любая печатная диковина: в моей коллекции оказался и альбом по ядовитым грибам на языке, которого я не понимала (про ядовитость я догадалась лишь по картинкам), и пособие по уходу за лошадьми (никогда таких зверей вживую не видела), и любовные романы (я пыталась предложить их Зури, но она от чтения отмахивалась), и несколько самописных книжек, сшитых нитями.

Последние стоили немного. Исторической ценности они не представляли, бумагу для них сушили из вымоченного мусора, рукописный текст читался плохо, а содержание могло быть как правдой, так и полной чушью. Но именно в одной из этих книжек я нашла историю о некоем хасовом ученом по имени Уннар Торстен. Мол, если свой собственный вид он называл Homo Sapiens, то крылатых он впервые обозначил как Homo Volans. Объяснения, как эти наименования на чужом языке превратились в краткие искаженные «хас» и «хово» не было, но лекарь Хелем подсказал мне, что Sapiens — это «разумный». Так не был ли во мне тот самый «разум», который давал видения и которые по слухам могли быть только у бескрылых? Не хас ли я? Но мастер Хелем, как когда-то и мама, стал объяснять мне разные виды смешиваться не могут, и теорию я отбросила.

Я все-таки была хово, просто бескрылой хово.

И все же меня осаждали вопросы. Откуда я знала про лишайники, которые походили на бороды стариков, или про синие ягоды и алые цветы? Почему я решила, что люди с кровавыми крыльями приносили в жертву собственных младенцев? А другие гости?..

С годами мои предсказания становились ярче и подробнее. Если поначалу я просто узнавала что-то как факт, то со временем я стала видеть. Рожденные из хаоса деталей, картинки в моем сознании обретали очертания, как сны, и я смотрела на чужие земли, на людей, которых никогда не знала, на события, которым никогда не могла бы быть свидетельницей — и все это казалось реальнее реального. Многое я забывала, едва передав предсказание гостю. Что-то оставалось со мной и преследовало вопросами.

Одна женщина — с роскошными шелковыми футлярами, супруга большого Главы за перевалом — хотела знать про то, не изменит ли ей муж, и я ее успокоила: нет, не изменит. Но она не интересовалась младенцами, которых тот почему-то приказывал топить, а я толком их не рассмотрела. Лезть с рассказами про то, о чем у меня не спрашивали, я не стала.

Другая женщина — уже совсем старуха — хотела знать, жив ли ее сын, который не сказал ни слова и покинул их деревню зиму назад. Я увидела его в плохо обставленной лачуге посреди леса, но картинки были путаные. Если за то, что он жив, я поручиться могла, то насчет его здоровья я не сказала несчастной матери ничего: я так и не поняла, почему он хромал и горбился.

Еще один гость добивался расположения какой-то девушки и все не понимал, почему она отказывается слетать с ним на скалу, где звали в жены. Я сказала, что она ответит взаимностью и без всякой скалы, на простой прогулке. О чем я не рассказала я гостю, так это о том, что каждый вечер эта девушка смешивает в дальнем амбаре при свече какие-то пахучие травы. Готовила ли она их себе или на продажу? Разрешал ли эти травы закон того поселения? Я чувствовала, что здесь что-то не так, но еще мне казалось, что вмешиваться я права не имела.

Был и старик, который искал для своего сына «средство для сил». Я не сразу поняла, о чем он спрашивал. Точнее он свой вопрос задать отказался, и пока служанки хихикали за моей спиной, а старик отводил глаза, я увидела его парня, который не мог подняться в воздух. Его крыльям, широким и крепким на вид, как будто недоставало энергии. Почему, я не знала. Но предсказание для старика у меня было однозначным: его сын летать не будет.

Было и то, что встревожило меня еще сильнее. Один мужчина хотел знать, как ему восстановить некую хасову систему в тех руинах, где жил его клан. Я еще никогда не видела Ожерелья, этих руин хасовых городов, которые окружностью, как бусины ожерелья, лежали вокруг столицы. Развалины каменных жилищ могли бы меня изумить, но поразило меня то, что бок о бок с крылатыми в тех хибарах жили и бескрылые. Мои видения чаще бывали довольно стремительными и сумбурными, я не разбирала деталей и не обращала внимания на крылья. Но эта картинка словно кричала: то, что у части людей нет крыльев, важно. И в этот раз я поступила не так, как прежде. Я рассказала гостю то, о чем он не спрашивал: про лихорадку, которая положит всю бескрылую часть его клана еще раньше весны. Только вот мое предсказание гостя только возмутило. Он улетел, не бросив и простого «спасибо», и с тех пор я снова молчала о том, чего не спрашивали.

Была ли болезнь тех бескрылых связана с теми суевериями, что окружали меня саму? В том видении не погиб ни один крылатый — словно и вправду была какая-то хворь, которая косила лишь бескрылых. Но мне пророчили смерть еще в детстве, а в видении были люди самых разных возрастов...

Мне хотелось узнать больше, но, как назло, все следующие гости приносили такие незамысловатые вопросы, что я только зубами скрипела. У этих простых вопросов было только одно преимущество: все эти мои предсказания легко подтверждались.

Я говорила, что у женщины родится мальчик — и рождался мальчик. Я предсказывала, что муж уйдет от жены — и это оказывалось правдой. Я утверждала, что у некрасивой девушки скоро попросит руки богатый парень из другой деревни — так и выходило.

По крайней мере, так мне позже передавали, а я все четче осознавала: то, что я видела, было не просто картинками, снами или галлюцинациями. Мои предсказания были реальны, и неотвратимое знание меня пугало. Оно казалось больше меня. Оно словно бы мне не принадлежало.

Но если ко мне правда приходили видения, то откуда? Неужели в болтовне людей был смысл, и у бескрылых и вправду бывал «дар»? А как же тогда мой снимок? А еще эта «магия крови» («магия, ну конечно», — фыркала я). И святая Ардана, и мое проклятие, и все остальное было суеверной чушью. Тому, что я видела, было объяснение — просто я пока не понимала, какое.

Мастер Хелем как-то пытался мне объяснить, что вместо слов «магия» и «проклятие» стоит «оперировать понятиями из хасовой биологии, химии и физики». Но я не очень понимала, как понятиями можно оперировать и как выглядит эта хасова биология, химия или физика, так что мысль оказалась не слишком полезной.

Поверить, что я проклята, было бы, конечно, куда проще.

И пока отец держал меня в семейном шатре, то отпаивая с сестрами Арданы восстанавливающими микстурами, то представляя очередным гостям, я составляла план побега.

Я не знала, как жить вне племени. Всех, что рождался в Цире, с младых ногтей учили, что для выживания нет ничего опаснее одиночества. Но с каждым днем я все сильнее укреплялась в мысли, что другого выхода у меня не было. Я смогу. Смогу устроиться где-нибудь в горах, в старой заброшенной хижине — как тот парень, о котором спрашивала мать-старуха. Раздобуду пару кур, козу и как-нибудь заживу. Свободно, спокойно. Без отваров и визитеров. А если кто-то ко мне и постучит, я буду использовать волшебные слова.

— Я проклята, подите прочь. Я проклята. Прочь, — шептала я себе под нос, засыпая в своей постели под шкурами.

Тогда я еще не знала, что этот план провалится, но совсем не так, как я могла бы ожидать.