#1.13
Я с нетерпением ждала вторника, нашей встречи с отцом, которая по плану должна была состояться во время зимних каникул. Сразу после уроков я на радостях поспешила к беседке у кованных ворот. Такая мелочь отделяла нас всех от свободы. Никаких устремлённых в небо бетонных стен, опоясанных колючей проволокой, ни сторожевых вышек, ни строгого надзора на пункте пропуска. Всё как в обычной частной школе.
Ждать пришлось недолго. К тому времени, как мамин серый Опель вплыл на подъездную дорожку, я даже не успела занервничать. Кажется, что секунды, которые отец потратил на то, чтобы расписаться на пропускном пункте, длились необычайно долго. Но вот наконец-то я была в его теплых объятиях, по которым скучала чуть ли не каждый день долгими месяцами.
— Привет, малышка! Как ты здесь? — тепло поприветствовал меня отец на родном для нас английском. До чего же приятно было слышать его голос.
Отец приехал в своей любимой коричневой вельветовой куртке, которая, как я говорила, пахнет Америкой: фейерверком и барбекю. Этот запах перенес меня за многие мили на другой континент.
— Не скажу, что ужасно, но мне определенно здесь не нравится, — переполняемая счастьем засмеялась я. — Сядем в беседку?
Беседка стояла далеко от здания и достаточно далеко от охранника на пропускном пункте, так что мы находились практически в уединении. По крайней мере никто не мог нас услышать.
— Как ты долетел?
— О, всё прекрасно! Самый спокойный полет в моей жизни. Но ты давай о себе рассказывай. Завела друзей? Хотя я не очень уверен в том, что здесь это хорошая затея.
— Почему-то мне хочется сказать, что ты слишком плохо думаешь об этих ребятах, хотя я сама о них ничего не знаю, — усмехнулась я самой себе. — На самом деле тут особо никто не стремится завести дружбу, но мне есть с кем общаться. Раньше я общалась с девочкой по имени Лу, но она уехала пару дней назад. Теперь я общаюсь с Максом, он предложил мне разделить место за столиком в кафетерии: тут с этим проблемы.
Я ни в коем случае не собиралась рассказывать, какие события свели нас с Максом. Хоть моей вины в том не было, но все равно стыдно даже вспоминать о том случае. А во-вторых, не хотелось создавать лишнюю почву для волнений. Родителям и так было нелегко в своих переживаниях, особенно отцу. Он наверняка, как минимум про себя, винил мою мать в бездушности, ведь, вместо того, чтобы бросить свои дела и помочь дочери, она по-прежнему строила свои планы, проводила собеседования, заключала договоры и покупала билеты на самолёт. Я не знала наверняка, но была более, чем уверена, что всё обстояло именно так. Да и в лице отца легко читалось, что задней мыслью он думал о том же. Хоть в нас обоих кипело недовольство, мы не выплескивали его наружу, дабы не омрачить нашу короткую встречу.
— Они хорошие ребята?
— Да, я в этом уверена. Лу обвинили по ошибке в поджоге дома. А Макс... он не говорит, почему он здесь. — Отец в ответ состроил гримасу недоверия, и я поспешно добавила: — Но он приглядывает за мной. Вроде как защищает от плохих парней.
Теплая ясная погода благоприятствовала долгому общению на природе. Мы рассказывали друг другу, что происходило вокруг и в наших жизнях, протекавших буквально на разных континентах, шутили и смеялись. Немного поговорили и том, какие беды привели меня сюда. Отец, конечно, был недоволен политикой местной полиции: будто мы жили в криминальном городке, где на любого можно было повесить что угодно и тот не отвертелся бы. Больше всего его возмутило поведение адвоката. Если бы я не увела его от темы о моей виновности-невиновности, он бы точно кого-нибудь засудил на обратном пути. Но вот мы снова беседовали о простых житейских радостях. Я не хотела и даже боялась окончания нашей встречи, но, к сожалению, через каких-то три часа нам пришлось распрощаться.
— Совсем забыл сказать! — опомнился папа уже на подходе к воротам. — Я планирую переезд в местечко поживописнее во время рождественских каникул. Поэтому вряд ли мы увидимся. Не хотелось бы чтобы наша встреча прошла за распаковкой коробок и покраской стен. Но, надеюсь, ты сможешь приехать весной. Ничего ведь страшного, если ты пропустишь недельку в школе?
Новость огорчила и обрадовала меня одновременно. Жаль, что придется провести рождественские каникулы на насиженном месте, но я с радостью смотаюсь из школы на недельку-другую. Мне еще не приходилось бывать у отца весной, и мысль повидать, как расцветает жизнь в другой части света, необычайно вдохновляла.
Мы крепко обнялись и расцеловали друг друга в щеки на прощание. Еще не расстались, но я уже скучала по родному отцу. Меня накрыло столь сильное чувство одиночества, что из глаз хлынули слезы, которые мне удавалось сдерживать до последней секунды. Папа снова прижал меня к своей широкой груди.
— Не плачь, скоро всё уладится, и ты вернешься к своей прежней жизни, — утешал он меня ласковым голосом.
Но плакала я совсем не из-за этого, однако не сказала об этом отцу. Надеюсь, то было не проявление холодных черт моей матери, которые я совершенно не желала наследовать. Я просто хотела, чтобы моей постоянной семьей был именно он.
Сцепив ладони, я провожала тоскливым взглядом серый Опель до тех пор, пока тот не скрылся за поворотом.
ོ ོ
И снова побежали друг за другом серые дни. Хотя едва ли можно было сказать, что они бежали, и совсем беспардонно было бы назвать эти дни серыми. Они тянулись, но не настолько уныло и неспешно, как это было до встречи с Максом.
Мы вроде как сдружились, хотя на настоящую дружбу походило мало. Скорее это было просто общение, но общение, как меня предупреждали, немногословное. Мы не держались друг друга, но часто пересекались. Случайно, а, может, и нет. По крайней мере с моей стороны не было попыток намеренно пойти по встречной полосе. Но, если честно, я тайно желала его общества. Кого не притягивают таинственные личности, не обделенные внешними данными?
Общение с ним, если оно проходило более-менее активно, всегда сводилось к каким-то далеким отстраненным темам. Мы не касались личностей друг друга. Я пыталась что-то разузнать о своем таинственном новоиспеченном друге, но все было без толку. Односложные ответы и пожимание плечами — всё, чем мне отвечали на мои попытки познакомиться поближе. Тут его можно было описать, как инверсию Лу. Бывало, и он что-то спрашивал обо мне, и я достаточно охотно отвечала, ведь мне особо нечего было скрывать. Чаще всего он интересовался расследованием моего дела, но я давно уже не получала вестей. Когда я задавала тот же вопрос ему, Макс опять-таки безразлично пожимал плечами, будто уже смирился с тем, что ему предстояло встретить здесь старость.
Одним на редкость теплым вечером, после ужина, где мы обсуждали странное, но идеальное сочетание брусничного соуса с мясом, Макс провожал меня в сторону спального корпуса. Зная, что он вряд ли поднимет какую-либо тему сам, я воспользовалась молчанием, чтобы удачно собрать обрывки фраз в пару удачных предложений, в которых спросила бы, какими судьбами он оказался в этой самой школе. Это не должно было прозвучать грубо, неловко или что я сую нос не в свое дело (хотя отчасти так оно и было). Не все из нас оказались не в том месте, не в то время. Кто-то ведь и вправду был виновен в преступлении, и их либо пытались отмазать адвокаты, либо полиция собирала доказательства, чтобы предъявить обвинение. И несмотря на то, что я практически не сомневалась в непричастности Макса к каким-либо злодеяниям, мне было важно услышать, что он скажет в свое оправдание.
— Ты не пойдешь? — Я уже открыла дверь в корпус, когда Макс остановился чуть поодаль.
— Нет, там сегодня Клоу, — мотнул он головой.
Я не забыла, что нельзя говорить о расследованиях, но поблизости не было ни души. Все, кроме меня, предпочитали перемещаться между корпусами по мостам.
— Все-таки я хотела узнать... — неуверенно начала я и умолкла, в судорожных поисках самой удачной из удачных формулировок.
— Что? — Макс привалился плечом к стене, спрятав руки в карман худи и с интересом глядя на меня.
— Почему ты здесь? — В итоге я решила не юлить и спросить прямо и коротко.
Вид его сразу сделался усталым. Он прикрыл глаза, словно борясь с горькими чувствами, а когда снова открыл веки, то посмотрел на меня как-то сурово и печально. Спустя долгое моргание в его взгляде осталось лишь последнее.
— Не бойся, я не обижу тебя, — произнес он совершенно спокойно.
Из меня так и рвалось что-нибудь колкое, вроде: «Так бы и сказал серийный убийца, заманивая очередную жертву в ловушку» или «Ты пытаешься убаюкать мою бдительность?» — но такие слова никак не поспособствовали бы моей цели добиться от него ответов, а потому я только смиренно улыбнулась и сказала:
— Хорошо, ловлю на слове.
Пусть меня раздирало любопытство, в чем крылась причина категорического нежелания поведать мне свою историю, я решила не пытаться выудить из него правду, а сколько-нибудь подождать. Возможно, дело было лишь в том, что Макс тупо мне не доверял. Хотя... напрашивалось куда более неутешительное объяснение.
Мы встречались как правило не раньше обеда. Всего раз нам удалось свидеться за завтраком, где в суматохе мы расправились со своими порциями оладий, перекинулись парой слов и разбежались по занятиям. После обеда в хорошую погоду я предпочитала прогуляться вокруг здания школы или посидеть в дальней беседке у кромки леса. Если Макс не составлял мне компанию за обедом, то находил меня на школьном дворе. Специально или случайно — сложно сказать. Он будто проходил мимо и неожиданно натыкался на меня. С моего позволения он присоединялся ко мне, а разрешала я всегда. И тут наступало оно... молчание. Макс мог долгое время растягивать между нами тишину, пока я не выстреливала дурацким вопросом. Беседа быстро исчерпывала себя, сменяясь очередным эпизодом неловкого молчания.
Поначалу я сетовала на себя, мол, не могу поддержать разговор с человеком. В четверг, после ужина, когда за окном моросил неприятный дождик, я чуть приоткрыла окно, впуская в свою комнатушку запах влажного леса. Вдохнув поглубже его свежести, я раскрыла дневник, и в голову не пришло ничего лучше, чем заняться самоанализом. Если рассмотреть проблему со всех сторон, то становилось очевидно, что дело тут вовсе не во мне. Для верности в своих выводах я постаралась припомнить все наши коротенькие разговоры, особенно то, как они заканчивались.
Длинные продолжительные диалоги между людьми строятся на том, что каждый из собеседников дает достаточно развернутую реплику, другой же находит в ней основу для продолжения, и цепляется за нее. Цепочка выстраивается, формирует множественные ответвления так, что к концу разговора можно прийти к совершенно далекой теме от начатой. Но ничего не получится, если кто-то будет отвечать односложно или если другой не будет заинтересован в поиске основы для продолжения. Оба грешка падали на Макса.
Вы наверняка скажете что-то вроде «Девочка, ему просто неинтересно с тобой общаться», но тогда объясните, почему он всё время искал моего общества? Он мог пройти мимо каждый раз, когда видел меня, но делал обратное. Ему было приятно помалкивать именно со мной? Все могло кончится на моей благодарности за помощь, но нет.
К пятнице такой тип общения начал меня раздражать. Предвкушение встречи никуда не делось. Я по-прежнему ждала, что Макс вот-вот возникнет рядом, высматривала его в толпе. Я как бы понимала, что ничего из нашего общения не выйдет и в то же время каждый раз надеялась на обратное. Не стану отрицать, что отчасти тяга к нему была вызвана его невероятной схожестью с Максом, которого я знала прежде. Временами эта мысль не давала мне покоя, но я старалась гнать ее подальше.
Погода стояла на редкость прекрасная. По небу с самого утра не промчалось ни облачка и только яркое солнце занимало голубой свод. Словно наступило второе лето. После уроков я отошла подальше от мрачного здания школы, на полянку, освещенную солнечными лучами, и подставила лицо их теплу. У края этой поляны располагалась и беседка, в которой я иногда проводила свободный час между обедом и самостоятельным обучением. Я привалилась спиной к ее столбику, не выходя из-под солнца, достала маленький томик с рассказами английских писателей на языке оригинала, и таким образом совместила приятное с полезным. Я успела прочесть всего один коротенький рассказ, прежде чем рядом послышался его голос, отзывающийся легким трепетом во мне:
— Не помешаю?
— Нет.
Под ярким солнцем и на контрасте с черной рубашкой, накинутой поверх черной футболки с v-образным вырезом, кожа Макса будто светилась — настолько она была бледна. Я впервые увидела его при ярком свете дня и не могла не поразиться, насколько черны его глаза. Они всегда казались необычными, но я полагала, что им достался тот самый оттенок карего, который можно разглядеть лишь при хорошем освещении. Но нет. В этих глазах действительно нельзя было отличить радужку от зрачка.
Мы отвернулись друг от друга одновременно. Словно никто из нас не испытывал неловкости, Макс взялся заворачивать рукава до локтей, а я снова подставила лицо солнцу.
— Не хочешь присесть?
— Я вроде как принимаю солнечные ванны.
Он коротко улыбнулся.
— Тогда, может, по шоколадке?
Макс продемонстрировал два батончика и, не дожидаясь ответа, вручил один мне. Он подпер плечом соседний от меня столбик беседки, и вот мы уже вместе наслаждались звуками ожившего по случаю ясного теплого дня леса.
— К тебе приезжали родители? — осведомилась я, освобождая шоколад от фольги.
— Нет, я купил их в автомате.
— Ах, да. Все время про него забываю.
Не то чтобы я и правда запамятовала о существовании автомата со снеками. Скорее я попыталась узнать хоть какую-нибудь информацию о Максе. И снова мимо.
— Что читаешь? — Он указал на томик у меня под мышкой.
— Да так, рассказы. — Я протянула ему книгу.
— Хорошо знаешь английский?
— Мой папа американец.
— Правда?
— Мгм.
Удивление его было совершенно искренним. Казалось, он хотел задать еще какой-то вопрос, и я ждала, что он спросит, но Макс задумчиво посмотрел куда-то в сторону. Хороший момент, чтобы порасспрашивать Макса о родителях, приезжают ли они, и откуда он вообще родом, но я иду против своей прежней тактики и молчу. Вот просто ради интереса, узнать, сколько это молчание продлится.
Проходит плюс-минус минут пять. Всего пять минут, но за это короткое время мне становится настолько неуютно, что я решаю приостановить свой маленький эксперимент и эту встречу вообще.
— Спасибо за шоколад. Я пойду, домашка накопилась.
Он понимающе и как-то печально кивнул и предложил проводить меня. Почему сейчас, когда я хочу отказаться от этого предложения, я вижу надежду в его глазах. Что это значит? Скрепя сердце, я всё же ответила отказом. По пути на самостоятельное обучение я пыталась объяснить себе этот взгляд. Сначала он меня тронул, но теперь при воспоминании об этом моменте во мне закипало раздражение. Это очень мило, мой дорогой друг, что тебе нравится молчать со мной, но лично мне от такого «общения» как-то не по себе.
Стоило мне занять свое место в аудитории, как раздражение сменилось жалостью. Может, он все-таки понимал свою ошибку, но по какой-то причине ничего не мог с собой поделать?
Меня бросило в пот, когда я осознала, что было тупо отказываться от предложения Макса, ведь он также должен был явиться на самостоятельное обучение. Я реагировала на каждого входящего и мне никак не удавалось сосредоточиться на упражнениях. В судорожных попытках найти оправдание своему глупому поведению я провела несколько минут. «Ха-ха, я не захотела с тобой пойти, но вот мы снова вместе».
Но совесть пробудилась зря. Он не пришел. И если подумать... он никогда не посещал самостоятельное обучение.
И вот нашему знакомству исполнилась неделя. То дурацкое расставание никак не повлияло на наше общение, и в воскресенье перед обедом Макс, как ни в чем не бывало, предложил поиграть в пинг-понг в спортивном зале. Мне не приходилось играть раньше, но несмотря на это, получалось у меня довольно-таки неплохо. Параллельно мы играли в «Города». Макс сдался первым, а я проиграла ему в пинг-понг.
— Сколько парт ты уже отдраил за отсутствие на самостоятельном обучении? — шутливым тоном спросила я после игры.
— Меня ведь освободили от домашки на неделю, — с заминкой ответил Макс.
— А что на счет прошлой недели?
Я была на девяносто девять процентов уверена, что никогда не видела его в нашем ученическом коворкинге.
— Я занимаюсь в библиотеке. — И снова неуверенность в голосе.
И снова даю девяносто девять процентов, что он лжет.
— То есть можно просто пойти читать книжки в это время?
Тут дадим по пятьдесят процентов любопытству (ведь мне хотелось проводить это время как-то по-другому) и желанию докопаться.
— Нет. Если в школе на свободе у тебя были какие-то дополнительные предметы, то можно брать материалы в библиотеке и заниматься там.
— Серьезно? И что ты изучаешь?
Макс катал шарик по столу, избегая смотреть на меня, но тот выскользнул и ускакал под трибуны.
— Музыку, — наконец ответил Макс.
— Так это ты играл на фортепиано, когда... — я не договорила, споткнувшись о болезненное воспоминание, — в кабинете музыки? — спешно заталкивая его подальше, продолжила я.
Паузы удлинялись с каждым новым вопросом. И с каждым разом эти отрезки тишины все сильнее действовали мне на нервы.
Макс сел на трибуну в одном месте от меня и подпер ладонью подбородок.
— Эм... да, — произнес он тоном, словно не был уверен, что мне стоило это знать.
— Очень красиво. — Моя похвала была совершенно искренней.
— Теряю навык. Я сбился.
— Да ладно, со всеми бывает, — успокаивала я непринужденно.
— Три раза подряд?
— Хорошо, не со всеми.
Мы тихонько засмеялись. И угадайте, что произошло дальше? Верно. Мы опять угодили в молчанку. Я уже начинала бесить саму себя, потому что я не просто соглашалась на эти встречи — Я ЖДАЛА ИХ. Если бы я испытывала романтические чувства к этому человеку, я бы валила все на них. Но нет, меня будоражило лишь необъяснимое любопытство к его персоне. Возможно, если бы судьба свела нас по другую сторону кованных ворот, все сложилось бы иначе. Там бы я уже пресекла наше бестолковое знакомство, а здесь существовала нужда в какой-никакой безобидной компании.
— Меня это напрягает, — выдохнула я уже за обедом.
— Что именно? — Макс раскрошил половинку сахарного кубика в чай. Кощунство.
— Твоя таинственность.
Он не удостоил меня ни словом, ни взглядом. Просто сидел, как всегда, сгорбившись над столом, и размешивал сахар чайной ложечкой. Ничего нового. Я уже привыкла к подобному поведению: если Макс не хотел отвечать на какой-либо вопрос, то делал вид, что вовсе ничего не услышал, хотя некое еле уловимое напряжение в нем выдавало, что это было не так.
— Мы знакомы уже неделю, и этого бывает достаточно, чтобы узнать человека поближе. Но что я знаю о тебе? Возраст, имя, класс, — тон получился жестче, чем планировалось, но ситуация и правда бесила все больше.
Макс излишне аккуратно отложил ложку в сторону, но к чаю не притронулся.
— Все сложно, — произнес он серьезным тоном, не глядя на меня, и при этом лицо его стало чернее тучи.
— Настолько сложно, что даже фамилию назвать свою не можешь? — Я из последних сил держалась спокойных интонаций — не хотелось нарываться на ссору. Честно говоря, я вообще рассчитывала на то, что он снова сделает вид, будто ничего не услышал.
— Да, Ариан, настолько.
Макс встретился с моим взглядом, и его глаза показались мне до того черными, словно впитали всю темноту мира. Я напряглась, не зная, чего ожидать от этого взгляда.
— На все мое прошлое наложена печать, и лучше тебе не знать, за какой проступок. Могу лишь сказать, что по этой причине я здесь. А дальше... представь, будто у меня амнезия.
Он взвился. По-настоящему взвился.
Я в ступоре таращилась на него. Не ожидала от настолько спокойной молчаливой натуры такой бурной реакции. Макс производил впечатление непоколебимого человека. Казалось, чтобы потревожить его несокрушимое спокойствие, нужно довести его до белого каления. На деле же хватило какой-то ерунды.
Меня задели его слова, задело то, какой тон он для них выбрал. И в этом свете во мне накалилась борьба между двумя действиями: уйти или остаться. Остаться — я не хотела знать, что он может выдать дальше. Уйти — значит обидеть его.
С другой стороны, из нас двоих только мне было, на что обижаться.