#1.14
Почти всю ночь совесть терзал мой резкий поворот спиной. Все-таки надо было остаться, снова перемолчать или сменить тему и не принимать так близко к сердцу сказанное им. Ведь обычно у меня это так хорошо получалось. А тут я показала себя более обидчивой, чем была на самом деле. И обиделась ли я? На что, собственно, обижаться?
Нет, обиды я на него не держала. Просто его выпад стал полной неожиданностью. Макс четко дал понять, что не будет делиться событиями своей прошлой жизни. Но вместе с тем интерес к его персоне возрос еще больше. Особенно к так называемой печати. Таинственности в нем не стало меньше. Наоборот. Теперь Макс казался даже опасным.
Может быть, все-таки стоило держаться от него подальше, но я не рассматривала такой вариант всерьез. Ночью что-то щелкнуло в моей голове, произошло некоторое переосмысление прошедшей недели, которое заставило меня почувствовать себя чуточку глупой. Оставалось очевидным, что наше общение далеко от нормального, но что, если Максу просто-напросто требовалось больше времени, чтобы открыться другому человеку? Что, если он искал помощи у меня? Хотел, чтобы я говорила с ним и помогла ему наконец почувствовать себя в своей тарелке? По правде говоря, и в это мне верилось с трудом. Его последние слова жирным крестом перечеркивали эти предположения. В общем, ясно было одно: стоит быть начеку.
Как бы то ни было, через двадцать четыре часа я вопреки всякой рациональности ощутила острую потребность в его обществе. Я видела его на построении, но далее он не появлялся среди ребят своего класса. Где бы я ни находилась, я внимательно вглядывалась в учеников, пытаясь найти знакомое лицо. Прежде чем встать в очередь к раздаче, минут пять бегала взглядом по головам, но так и не нашла черной копны волос. Под предлогом необходимости посещения туалета, я ненадолго покинула аудиторию самостоятельного обучения и поднялась в библиотеку. Макса не оказалось и там.
Значит увидимся в киноклубе. Я была уверена, что он предпочтет просмотр фильмов скучному времяпровождению в комнате. В предвкушении предстоящей встречи я явилась в «клуб» аж за двадцать минут до начала. Само собой, в гостиную, которую мы обычно занимали, еще никто не пришел, кроме преподавателя, и чтобы как-то меня занять, она попросила разложить печенье по тарелкам и поставить кипятиться чайник. Прошло пять минут с начала занятия, десять, полчаса, а Макс так и не присоединился к кружку.
Неужели избегал меня?
Благо фильм оказался интересным и помогал хоть немного отвлечься от бесконечных размышлений. По сюжету комета должна была уничтожить землю через каких-то полгода, но правительства и подвластные им вещатели с плоских экранов пытались отвлечь людей от этой проблемы, говоря о том, что все это пустяк. В конце нас попросили привести примеры подобных ситуаций из современности и истории. Стоило фильму закончиться, как я снова провалилась в себя, и, когда пришла моя очередь, сказала лишь, что мой пример был уже озвучен. Интересно, о чем бы таком вспомнил Макс? Я посмотрела на то место, где мы обычно садились по-турецки, а потом, намучавшись, плюхались на животы. Сейчас там сидели мои одноклассницы. Без Макса мне неожиданно стало ужасно одиноко. Кажется, я умудрилась привязаться к нему за столь короткий срок, несмотря на все странности. Ближе к ночи сердце совсем разнылось от тоски, и я всё больше сожалела о своем поступке.
Сразу после «Клуба киноманов» я сделала круг по сумеречному двору вокруг здания школы, встретив на своем пути лишь двух одноклассниц, как раз сидевших на наших с Максом местах. В окнах общежитий ровно горел свет одинаковых ламп, и я зажгла точно такую же над своей кроватью. Домашнее задание лежало нетронутым на краю стола, дневник также не манил к себе, расположившись рядом со скучающей книгой. Я набрала номер Милы, дабы хоть как-то заполнить зияющую во мне пустоту. Разговор получился недолгим, но теплым.
— Скорее бы ты вернулась домой, — вздохнула где-то на середине Мила. — И дело не только в том, что я ужасно соскучилась. Преподаватели начинают спрашивать, беспокоятся. А я вообще не в курсе дел.
— И я ничего не знаю, Мила. Сколько я уже здесь? Месяц? И до сих пор ничего неизвестно.
— Мама тоже ничего не говорит?
— Нет. Сказала только, что нашла мне адвоката.
В общем, в моих глазах все перестало поддаваться законам логики. Я не могла найти рационального объяснения ничему из того, что сейчас происходило со мной. В одночасье моя рутинная и довольно понятная и предсказуемая жизнь резко переменилась.
Я решила пока оставить все беспокойства при себе, не упомянула и Макса и сконцентрировалась на получении новостей из внешнего мира. Там все шло по-прежнему, своим чередом, и ничего не менялось. Все уже оправились, смирились и перестали судачить то обо мне, то о Кэтлин. Мир о нас просто забыл.
ོ ོ
Следующим утром Макс отсутствовал на построении, что показалось мне совсем подозрительным. Ни на переменах, ни за завтраком, ни за обедом я не приметила даже его тени. От традиционной послеобеденной прогулки я воздержалась без какой-либо причины. Наслаждаясь солнцем у окна в своей комнате, я пыталась придумать, что же делать с Максом. Он меня избегал — это очевидно. Можно было просто забить. Ну, не получилось, и всё тут. Но, как я уже говорила, несмотря на все странности, меня необъяснимо тянуло к нему. И чем дольше я об этом думала, тем глупее казалась самой себе.
До знакомства с Максом я часто пропускала вечерний прием пищи, но после стала использовать его как возможность еще раз с ним повидаться. Я украдкой оглядела полный кафетерий из-за стеклянной двери и ожидаемо не нашла нужного мне лица. Похоже, мне объявили голодовку.
Существовало лишь одно место, где я могла найти Макса со стопроцентной вероятностью — его комната. Но, во-первых, я не знала, где именно он живет, а если бы знала, то не пошла. Это уже во-вторых. Я находилась в пассивном поиске, то есть пыталась наткнуться на Макса как бы невзначай.
Что ж, если он не заперся в своей келье с пачкой галет и бутылкой воды, где же его можно найти? Версию о том, что его забрали из школы я вообще не рассматривала. Не потому, что это было невозможно. Все из нас так или иначе отсюда выходят, и я бы перевернула эту страницу своей жизни, оставив наше знакомство в прошлом навсегда. Но причина была как раз-таки... в привязанности.
Так в какой уголок этого мрачного замка я еще не заглянула? Пока я задумчиво теребила пуговицы своего пальто, плутая в полутемных коридорах школы, ко мне вдруг пришло понимание. Настолько элементарное, что удивительно, как до меня не дошло раньше. Существовало всего два места.
Приказывая ногам сбавить бешенный темп, я пересекла двор, где меня проводили несколько пар любопытных девичьих глаз, обогнула здание женского общежития и остановилась за углом. Отсюда открывался волшебный вид на пустующую беседку, освещенную гирляндой теплых ламп, где мы в прошлый понедельник пили горячий шоколад. И снова мимо.
И с чего я вообще решила, что найду Макса здесь? Ведь именно я взяла себе в привычку ходить после обеда на прогулки, и именно Макс присоединялся ко мне. Правда, в последние дни я безосновательно игнорировала это место.
Стрелки часов подходили к восьми, над лесом уже нависла ночная синева. Я обогнула кампус с внешней стороны, где территория освещалась лишь парой фонарей да светом, льющимся из окон, и вошла внутрь, минуя девиц все еще перешептывающихся на скамье. Невольно вспомнился мой первый поход в библиотеку по этим самым ступенькам. Не самые приятные воспоминания, и потому не отпускало ощущение, что кто-то преследует меня по пятам. Я то и дело оборачивалась, замедляла дыхание и прислушивалась. Что я вообще здесь забыла так поздно? Покинув коридор второго этажа учебного корпуса, я свернула налево и в конце еще одного коротенького коридора, ведущего к мосту, услышала какие-то звуки. Снова то была музыка. И снова чем ближе я подходила к той самой двери музыкального кабинета, тем яснее могла ее различить.
Сердце забилось, разгоняя по венам адреналин. Виной тому было воспоминание о страхе и никак не предвкушение. Несколько глубоких вдохов и долгих выдохов погасили огонь и вернули ясность мысли. Уши, до того сосредоточенные лишь на подозрительных шорохах, снова уловили звуки музыки.
Отдельные ноты неспешно складывались в загадочную мелодию, меняющую настроение. Играли, похоже, одной рукой.
Я еще немного повременила, прежде чем войти внутрь. Думала, что скажу, как скажу, как войду и как он встретит при этом меня. Конечно, внутри мог быть кто угодно, но лично я была непоколебимо уверена, что загадочную мелодию исполнял именно Макс.
Дверь легко поддалась, выдыхая на меня запах пыли, бумаг и дерева. Там, в дальнем углу в полумраке, среди небрежно сваленных друг на друга инструментов и футляров сидел он, под светом поставленной на крышку рояля лампы.
Он поднял на меня пустой взор и аккуратно опустил крышку на клавиши. Под его стеклянным, подернутым прозрачной пленкой, взглядом, ощущая себя до невозможного неловко, я присела на табурет по другую сторону инструмента.
Так мы сидели какое-то время, не сводя друг с друга немигающих глаз. Его взгляд оставался абсолютно пустым, хотя что-то неуловимое иногда проскальзывало в нем и тут же исчезало.
Все те версии, которыми я хотела положить начало нашему примирению бесследно улетучились, и остался лишь он. Я снова пыталась его понять. Понять причину пустоты, образовавшейся в нем. Не могла же я ранить его своим глупым поступком настолько глубоко? Не зря ли я пришла сейчас?
Он тяжело вздохнул, чуть сморщившись, словно через боль.
— Прости, Ариан, — дрожащим шепотом произнес Макс, отводя в сторону взгляд. — Я сожалею о том, что сказал тебе, и я выбрал неправильный тон.
Чего я точно не ожидала, так это то, что с извинений начнет именно он. Я даже растерялась поначалу, но быстро нашлась одним из ответов, которые готовила последние дни.
— Не нужно извинений. Очевидно, я просто не представляю ту ситуацию, в которой ты оказался, и дело может быть очень серьезным. Я не поняла этого тогда и просто ушла. Ты меня прости. Тяжело крепить дружбу молчанием, понимаешь? Будешь ты делиться со мной своей жизнью или нет — дело твое. Но знай, ты можешь рассказать мне свою тайну. Все останется только между нами, — неожиданно ласково произнесла я.
— Не знаю, Ариан. Я подумаю.
Макс судорожно вздохнул и прижал пальцы обеих рук к переносице, прикрыв глаза. Он будто пытался справиться с подступающими слезами. Мне было больно смотреть на него в таком состоянии.
— Ладно, забудем. — Он отнял руки от лица. — Мир?
Через крышку Макс протянул мне ладонь.
— Мир.
И сжимаю в ответ его руку. Тут я заметила, что сидит он в одной лишь черной футболке да джинсах. Хотя воздух здесь был сухой, едва ли столбик термометра дотягивал до восемнадцати градусов. Но еще больше мое внимание привлекло то, какие худые у него руки. Косточки так сильно выпирали на локтях, что взгляд мой застыл на этом зрелище. Макс резко отдернул протянутую руку и в смущении накинул рубашку, висевшую до того на спинке стула.
— Я долгое время болел и не мог нормально есть.
Я не распознала интонацию, которую Макс выбрал. Он лгал мне? Интуиция подсказывала, что так оно и было. Но о чем именно он лгал?
Он спустил даже закатанные по локоть рукава, и поправил на запястьях часы и напульсник. Я наблюдала за ним, но ничего не говорила. Мы словно поменялись местами.
— На мост теперь ни ногой? — спросил он уже самым обычным тоном.
— О чем ты?
В ответ он кивнул на мое пальто, которое я даже не удосужилась расстегнуть.
— А. Ну да.
Скорее всего Макс подумал, что я снова возвращалась из библиотеки и случайно услышала его игру. Я не стала его разубеждать. Не говорить же, что на самом деле весь вечер я занималась его поисками. И, да, на мост теперь ни ногой.
— Так ничего неизвестно?
— Что? — не сразу поняла я, словно отходя ото сна.
— О твоем деле.
— Нет, так ничего.
— Ты не пыталась узнать у родителей?
Опустив голову, я невесело улыбнулась самой себе, но от взгляда Макса эта улыбка не ушла.
— Что?
— С моей семьей все не так просто. Мама озабочена исключительно собой, а отец живет на другом континенте. Он прилетел недавно, не знаю, на сколько, но надеюсь, он расшевелит мою беспечную мать.
— Ты ведь местная? Они нечасто к тебе приезжают, да? — В его голосе мне послышались нотки сочувствия, от чего на душе стало немного горько.
— Отец — понятное дело. А мама навещает меня раз в неделю, чтобы передать вещи. А твои родители? Они приезжают к тебе? — Я скорее увела разговор от печальной для себя темы.
Макс покачал головой.
— Нет. Они далеко живут, и у них много работы.
— Ты скучаешь по ним?
— А ты разве не скучаешь по своей матери? — тут же в ответ выстрелил он, будто я сморозила невероятную глупость.
— Не знаю. Наверное, нет. Я скучаю по отцу.
Повисло тяжелое молчание, где каждый думал о своей ноше, о семье, о друзьях, о простой жизни за пределами этой школы, которой мы временно лишились.
— Ты скоро вернешься домой, — тихо сказал Макс, не глядя на меня, и произнес он это так, словно самому ему предстояло наблюдать здесь смену поколений школьников и считать долгие годы (а, может быть, и не здесь).
Сейчас он казался мне старше своих восемнадцати лет. Слишком усталый, слишком глубокий взгляд, будто повидавший в этой жизни много и хорошего, и плохого, рисовал ему дополнительные годы. Как же ты оказался здесь, Макс? Почему так пессимистично настроен? О чем ты не хочешь рассказывать?
Я не знала, каким путем судьба привела его в это место, но от того, как он старался скрыть о себе любую мелочь, мои беды вдруг показались мне сущими пустяками. Я ведь и правда вернусь к своей прежней жизни: Миле, одноклассникам, школе и матери. Вопрос — когда. Когда мне выпадет шанс выстрелить в следователей своим алиби? Макс, очевидно, не рассчитывал на скорое возвращение. Он уже довольно долго находился здесь.
— Хочешь я принесу кофе или горячий шоколад? Можем немного посидеть здесь, или я провожу тебя до комнаты, — предложил Макс уже в более привычном мне настроении и снова с надеждой в бездонных глазах.
— Я бы не отказалась от шоколада.
— Хорошо. Тогда я скоро вернусь.
Ну что ж, как будто бы все встало на круги своя.
Оставшись в компании музыкальных инструментов, я не упустила возможности осмотреться вокруг. Глаза уже успели привыкнуть к потемкам. Целую стену по правую сторону от входа рассекали деревянные полки, полные нотных тетрадок, папок и отдельных листов. С самого верха выглядывала пара смычков, соседствующих с компанией маленьких колокольчиков. Книги на нижних ярусах плотно припер к стенке пыльный проигрыватель. Тут же разместилась и скромная коллекция виниловых пластинок. У левой стены творился страшный кавардак, среди которого я могла различить треснувшую виолончель, три скрипки на квадратном столе, кларнет, флейту и гитару с одной и то порванной струной. В углу и на стульях устроились несколько футляров разного калибра, возможно, спрятавшие в себе еще несколько инструментов. Неплохая коллекция для школы, жаль во многом утерянная и забытая.
— Шоколадные батончики закончились. Я взял пачку овсяного печенья. Надеюсь, ты ешь такое.
— Да, вполне.
Макс выложил всю добычу на крышку рояля и подвинул стул поближе ко мне.
Если честно, никогда не была в восторге от овсяного печенья, но на голодный желудок оно могло показаться даже вкусным, а сегодня я как раз пропустила ужин.
— Это и есть тот музыкальный класс, про который говорится в инструкции? — со скепсисом поинтересовалась я, отламывая кусочек печенья на пробу.
— Скорее музыкальный склад. Все, что настраивается, здесь расстроено, а остальное просто поломано, — закатил глаза Макс, будто спрашивая себя, как так можно относится к предметам, которыми создается искусство. — Сюда никого не пускают на самом деле.
— А ты как здесь оказался?
— Уговоры. Я хотел играть, мне это было нужно. Артур сказал, не на чем здесь играть, разве что я соберу какого-нибудь монстра себе по частям.
— С ним тоже не все ладно? — Я погладила рыжеватое дерево рояля.
— Он был расстроен, при том критично. Снова пришлось покапать на мозги, чтобы вызвали мастера. Теперь он звучит как надо.
— Неужели здесь идут на подобные уступки таким, как мы?
— Может, им просто стало жаль меня, как местного старожила, — невесело усмехнулся Макс. — Нет, не думаю, если честно. Просто я слишком много и долго просил. Проще было отделаться от меня, дав ключи.
— Зачем тогда писать, что здесь есть музыкальный класс, если в него даже не пускают?
— Для большего пафоса, наверное. Но, как я уже сказал, это склад, а не класс. Возьми вон ту скрипку.
Макс указал на одну из трех скрипок на столе, что лежала ближе к нам. Ничего особенного я в ней не разглядела, кроме того, что она была старой и ей не хватало одной струны.
— Посмотри внимательнее.
Я совсем не разбиралась в инструментах. О скрипках знала только, что они имеют четыре струны, их кладут на плечо и играют смычком. Так что я сомневалась, что увижу то, что должна, и уже собиралась заявить об этом, как на задней части корпуса в самом низу наткнулась на одну деталь. Гравировка. Очень тонкая. Повернув к свету лампы темные символы, я смогла разглядеть, что это не что иное, как год. 1926.
— Этой скрипке почти сто лет? — ахнула я.
— Да. Подозреваю, всё, что не принесли сюда недавно, пылилось в этих стенах, пока здание не выкупили под школу.
Я снова оглянулась вокруг. Вот же черт.
— Но ладно скрипка — что ей будет, — смотри. — Макс схватил стопку листов, лежащих на крышке, — Ай! — и опрокинул стакан с горячим напитком прямо себе на живот.
— О боже, боже! — причитала я, широко распахнув глаза. Я кинулась на помощь. — Сильно обжегся?
Макс бросил на меня короткий испуганный взгляд. Я неуверенно вернулась на место. Молча осмотрев внешние масштабы трагедии, он буквально на три секунды ушел в себя, теребя влажный край футболки, а затем осторожно приподнял его, обнажая частичку своего тела. Настолько худого, что кожа буквально обтягивала тазовые кости, туго стянутые ремнем джинсов. Видно, что когда-то он был обладателем мускулистого торса, но болезнь (или что?) съела все. Но как ничто другое, в глаза бросалась девственная белизна его кожи. Она словно ни разу не была тронута солнцем. При том она не казалась прозрачной, наоборот — очень плотной.
Не знаю, что меня дернуло, но пока Макс был увлечен разглядыванием розового пятна, я исследовала его торс. Макс (тот, который учился со мной в школе) был убит двумя пулями в живот, попавшими настолько неудачно, что врачи ничем не смогли ему помочь. И сейчас я с какого-то перепуга искала шрамы на теле человека, сидящего передо мной. Да я же своими глазами видела, как гроб опустили в могилу. Само собой, у человека, находящегося со мной здесь и сейчас, не могло быть на теле шрамов от пуль.
Вы скажете, что у меня не все в порядке с головой. Но что бы вы чувствовали, окажись на моем месте?
— Нужно приложить что-нибудь холодное.
— Нет, не беспокойся, — отмахнулся Макс и опустил край футболки. — Кофе был не настолько уж горячим. Пройдет.
Я попыталась все же настоять на своем, но Макс пресек на корню мои попытки, протянув мне то, из-за чего и случилась авария. Лист с нотами. Как человек, не разбирающийся в скрипках, я, конечно же, ничего не смыслила и во всех этих завитушках, линиях и черточках, но суть была снова не в них.
Апрель 1912
Надеюсь, тебе понравятся мои первые попытки сочинить музыку. Эстер Л.
Эстер Линдгрет. Наша местная и почти единственная гордость. В ее честь названа местная музыкальная школа, а на уроках истории, посвященных нашим краям, хотя бы несколько минут уделяют ее биографии. За свою короткую жизнь она написала не так много композиций, но каждая из них сжимала сердце в кулак и пронизывала душу необъяснимой тоской. Ее мелодии нельзя было найти в интернете, их играли только с копий нот, которые легко можно было отыскать в городской библиотеке. Ее творчество не смогло выйти в массы. Считается, что пути к ее известности помешала та драма, которую она вкладывала в каждую композицию, та пронзительная тоска. Несмотря на красоту и мелодичность, на мастерство, с которым она переплетала между собой аккорды, слушатель не желал раз за разом переживать печаль. Эту музыку играли только для себя, в особые периоды жизни.
В значившемся году Эстер Линдгрет исполнилось только тринадцать лет. А умерла она на двадцать девятом.
Я держала в руках нечто уникальное — ее первую авторскую композицию. Знал ли Макс, кто такая Эстер Л.?
— Сыграй мне ее, пожалуйста? — чуть ли не взмолилась я.
— Я наигрывал ее, прежде чем ты вошла. Ты наверняка слышала.
— Да, но это было именно то... как его назвать... звучание, которое записано? — Я ткнула пальцем в нотные строчки.
— Ну... нет, — нехотя признался Макс.
Я протянула ему ноты: играй.
Непроницаемость на лице Макса сменилась смущением, но он все же подвинул табурет обратно к роялю и открыл крышку. Пальцы замерли над клавишами. Взгляд бегал по нотам. Он волновался, я это прекрасно это видела в каждой черточке его красивого лица. Сглотнув, он наконец опустил правую руку следом за левой и извлек первые звуки из старого рояля.
В своем полноценном звучании эта музыка совсем не была похожа на ту, что он наигрывал одной рукой. В ней уже не чувствовались те перепады настроения. Я услышала колыбельную, низкую и вместе с тем мягкую, плавно летящую и способную быть бесконечной. В ней не было печали зрелых композиций Эстер.
А Макс... Макс отдался своей стихии, в которой существовали лишь он сам и этот рояль. Он был собой. Печальный, но безмятежный. Теперь я ясно понимала, почему для него так важно было играть. Чтобы освободиться.
Мелодия мягко погасла и возвратила мне прежнего Макса — осторожного и чуть отстраненного.
— Возьми их.
Он вложил лист в старую картонную папку на завязках.
— Пусть они... — он прикрыл глаза и вздохнул. — Просто возьми, ладно?
И без того печальный взгляд стал еще глубже и печальнее. Макс положил папку на крышку рояля рядом со мной и в скорбной тишине удалился из музыкального кабинета.