#1.2
Придя домой, я первым делом поставила кипятиться чайник. В жестянке нашлись лишь жалкие остатки растворимого кофе, которых едва хватило на одну чашку. Помешивая ложкой подобие напитка богов, я написала маме сообщение с просьбой зайти в магазин.
Сегодня у меня не было желания открывать соцсети или youtube, я просто устроилась поудобнее за столом в своей комнате с чашкой кофе и принялась за выполнение домашнего задания. Почерк вторил моему мрачному настроению, ставшему в последнее время для меня обычным. Буквы то и дело норовили сползти под разлиновку, а цифры наклонялись под самым разным углом.
Я редко обращала внимание на шкафчик Макса после его смерти. Когда-то на нем были нарисованы две птицы, летящие к четырехконечной звезде, а справа от рисунка было старательно, но всё же криво выведено:
Живи так жадно,
Будто вот-вот умрешь.
Веселый, улыбчивый, с голубыми глазами, полными света и жажды жизни. Вокруг него было столько разных историй: путешествия, встречи, вечера с друзьями. Ни дурного, ни грязных сплетен. Похоже, он жил в соответствии с тем девизом — в самом чистом его проявлении. И отсутствие этих строчек стало болезненным напоминанием о том, что его больше нет.
Время летело, со спокойной душой я делала домашнее задание. Стрелки часов подобрались к семи тридцати, когда я услышала в прихожей цокот маминых каблуков.
Нет, я не выбежала навстречу к ней. Отношения у нас были не ахти: мы слишком разные. Две прямые на плоскости, которые никогда не пересекутся. Смысл ее жизни заключался в построении крутой и высокой карьерной лестницы, и потому я часто оставалась дома одна. Неделями я хозяйничала в квартире: готовила себе завтраки, обеды и ужины, прибиралась в каждой комнате нашего просторного жилья. Часто у меня оставалась Мила. Это развивало во мне самостоятельность, но все же я оставалась ребенком, который нуждался в родительской ласке. Я получала ее только от отца и бабушки по его линии, но дело в том, что отец мой жил на другом континенте, в США. Мы виделись на рождество и во время летних каникул, что, в общем-то нередко, учитывая расстояние между нами. На несколько недель я обретала самую настоящую семью. Каждую пятницу мы с отцом традиционно ходили в кино, а по понедельникам завтракали в ближайшем бистро, где нас каждый раз приветствовали, как давних знакомых, и подавали блинчики с кленовым сиропом. Жизнь на это время превращалась в затяжной праздник, который, к сожалению, резко обрывался. В аэропорту перед самой посадкой меня всегда накрывало нестерпимое желание вцепиться в рубашку отца и просить, умолять остаться в Америке вместе с ним. Но в итоге я удрученно плелась по коридору, глотая жгучие слезы.
Родители развелись уже после моего рождения, когда отец понял, что образ жизни мамы неисправим. Ему хотелось создать теплый семейный очаг, а ей сколотить успешную карьеру переводчика. Родители, конечно, поддерживали общение, но мне кажется, если бы не я, то они забыли бы друг о друге сразу после развода, как о глупой ошибке молодых лет.
Что касается меня, то я тоже мечтала создать настоящую семью: ужинать за круглым столом под теплым светом лампы и проводить совместные отпуска. Мама как-то раз призналась, что ей никогда не хотелось этого. Но тогда зачем она вышла замуж? Зачем родила меня? И почему после развода не оставила с отцом? Она никогда не отвечала на эти вопросы, и однажды я перестала их задавать. Создавалось впечатление, что мама не могла ответить на них вовсе. Даже себе. Возможно, это была та самая мимолетная страсть, ошибочно принятая за любовь.
— Ты дома? — крикнула из прихожей мама.
— Да.
Вот и весь наш разговор. Никто из нас не интересовался делами друг друга. Я честно пыталась, но каждый раз получала в ответ лишь сухое «нормально».
Телефон мощной вибрацией загремел в моем рюкзаке. Звонила Мила.
— Привет, Ариан! Ты как? Сейчас я тебе такое скажу, что ты точно не сможешь придумать очередную тупую отмазку, чтобы остаться дома.
— Э-э-эм... хорошо, я почти заинтригована, — неуверенно протянула я.
— Правда?
— Правда-правда, говори уже.
В динамиках взорвался наш смех, и заразительный хохот Милы вдруг развеял что-то тяжелое внутри. Будто гнетущая тень, долгие месяцы нависавшая над моей душой, наконец отступила.
— Фух, ладно, это все нервы.
— Да, Господи, не тяни.
— Кэтлин, похоже, попутала адрес или думает, что ты живешь у меня. Она только что привезла мне твое платье для выступления. И знаешь, какая-то она странная... белее больничной простыни. Ни «привет», ни «пока». Просто всучила чехол, развернулась и ушла. Я как-то даже вякнуть ничего не успела.
— Скорее всего приболела, — легкомысленно бросила я.
— Слабо верится. Она была похожа на призрака. Нет, ну ты просто представь, как могла бы сделать это Кэтлин! Швырнула бы мне чехол и повиляла бы задницей обратно к своей наполированной тачке. И меня бы вырвало прямо на твое платье от токсичной концентрации высокомерия.
— Ура! Платья нет, и я умываю руки!
— Ха-ха. Но я не об этом. Говорю же, она была сама не своя! Она медленно протянула мне чехол и ушла. Такой странной медленной походкой, как будто ей кто-то управлял. Ужас. Мне как-то не по себе.
— А что еще с ней может быть, кроме болезни? Сегодня ее не было в школе, а до этого она появлялась на собрании насчет бала, но вдруг уходила через пятнадцать минут. Это ведь ее звездный час. Даже при смерти она не бросит этот дурацкий бал.
— Не знаю, не знаю... — задумчиво протянула Мила, но тут же в своей манере переключилась: — Зайдешь ко мне? Заберешь платье?
— Жди, скоро буду.
Я быстро натянула на себя джинсы и первую попавшуюся приличную футболку. На улице в целом было тепло, несмотря на сумерки, но поддувал неприятный холодный ветерок, от чего моя кожа покрылась мурашками.
Мила жила в маленьком домике в паре кварталов от меня с папой и братом. Миле было всего шесть лет, когда от рака умерла ее мать. Отец делал все, чтобы дети не горевали: водил их в театр, кино и просто погулять, не упускал ни одного мероприятия в городе, записывал их в различные кружки. Даже перекрасил стены в доме и сменил самую старую мебель, чтобы как можно меньше предметов напоминали им о матери. Хотя мне нередко казалось, что таким образом он пытался отвлечь именно себя.
Я два раза надавила на тугой звонок в форме сердечка. Дверь незамедлительно открыл Дэн, брат Милы.
— Привет! — обворожительно улыбнулся он.
— Привет.
Дэн галантно закрыл за мной дверь. Он всегда любил строить из себя благовоспитанного джентльмена, а может, и правда являлся таковым. Помню, как тайно влюбилась в него, когда мне было одиннадцать лет. Дэну тогда было шестнадцать. Стараясь привлечь к себе его внимание, я надевала кофточки и юбочки, которые, как мне казалось, делали меня старше и привлекательнее, но сейчас я понимала, насколько же глупо тогда выглядела. Я мысленно закатила глаза. Ужас.
— Мила наверху?
— Да, у себя в комнате, — почесав медную шевелюру, ответил он.
Я проскользнула мимо Дэна, натянуто улыбнувшись якобы его радушию, и взбежала вверх по деревянной лестнице. Комнату Милы всегда можно было найти вслепую по доносящейся из нее музыке современных поп-звезд.
Я застала Милу, лежавшую на кровати, за чтением журнала. Ее рыжие короткие волосы распростерлись вокруг головы, и в этот момент Мила была олицетворением яркого летнего солнышка.
— Вау! Да ты как никогда быстро. Платье вон. — Указала она пальцем, не отрываясь от журнала, однако всё же потянулась за пультом, чтобы убавить музыку.
В чехле, который аккуратно лежал на спинке кресла, оказалось миловидное лиловое платье до колен на широких бретельках. Честно говоря, я ожидала, что Кэтлин подсунет излишне откровенный наряд, выступать в котором я наотрез откажусь. Осмотрев платье со всех сторон, в том числе и с изнанки, я убедилась, что оно не скрывает в себе никаких подленьких сюрпризов. Оно было лаконичным, но красивым. Даже слишком, ведь за всю свою недолгую жизнь я не привыкла даже к самым простеньким нарядам, но сейчас любопытство подгоняло меня примерить этот чудесный образ.
— Красивое! Надень его прямо сейчас, — вторила моему восторгу Мила, и я не смогла отказать в этом ни ей, ни себе.
Я скинула свою одежду и легко запрыгнула в платье. Нежная ткань заскользила по телу, и от осознания, что оно стоило баснословных денег, мне стало крайне неловко. С некоторым ужасом я предположила, что это может быть шелк. Платьице оказалось на размер больше, что немного подпортило впечатление, ведь в остальном оно было идеальным.
— Как будто великовато, — отозвалась я, разглаживая складочки перед узким зеркалом.
— Нормальное. — Мила бегло изучила бирку. — Неужели тебе велик этот размер?
— Оно должно быть на размер меньше. Ну посмотри, — я взяла платье за боковые швы и слегка потянула в разные стороны, — большое. Оно должно облегать талию и распускаться уже только на бедрах.
— Питаешься одними салатами, — шутливо посетовала Мила.
— Я просто не предрасположена к толстению. И что-то я не поняла... оно, конечно, красивое и все такое, но разве что для наряда на день рождения. В нем ведь ничего особенного, кроме заоблачного ценника.
— Согласна, но, может быть, Кэтлин откопала тебе шлейф из лебединого пуха?
Я повернулась к Миле с гримасой, мол, что ты несешь, но словила прямо в лицо невесть откуда взявшийся второй чехол. Из него мы достали какую-то мягкую сетку, сочетающую в себе белый, серый и светло-розовый оттенки. Если бы не листок с быстрым эскизом, прикрепленный к ней канцелярской прищепкой, мы бы не скоро разобрались, что к чему.
— О-о-о, Боже мой! А эта Барби знает, что делает! — восторженно протянула подруга.
Мою талию обвил узкий атласный пояс, и тонкие воздушные сети распустились пышным куполом до самых колен.
— «Алый закат ноября» говоришь? — Мила с приоткрытым в удивлении ртом разглядывала меня со всех возможных ракурсов.
— Да, типа того, — промямлила я, борясь с неловкостью.
— Детка, да ты без макияжа и прически возьмешь эту долбанную корону!
Мила развернула меня к зеркалу. Даже несмотря на свою некоторую потрепанность к концу дня, смотрелась я весьма и весьма эффектно. Я стала похожа на принцессу. Не веря своим глазам, я пыталась опорочить свой наряд, убедить себя в том, что я похожа на смазливую Барби или глупую героиню диснеевских мультиков, и все же я не походила ни на кого из них. Это была я, маленькая худенькая девочка, едва ли дотягивающая ростом до ста шестидесяти сантиметров, с черными крупными кудрями и голубыми глазами на бледном лице. Только теперь невообразимо красивая, хоть мне и сложно было это признать.
Я скованно покрутилась перед зеркалом и наконец улыбнулась себе. Я — сердце алого заката среди нежных перистых облаков.
— Скорее бы настал день бала...
Да, скорее бы настал день бала. Вот уж не ожидала от себя этих слов. У меня вдруг возникло неподдельное желание поучаствовать в этой маленькой битве. Наш класс утрет нос очередным куколкам в желто-оранжевых нарядах. Это будет моя победа и, как бы не хотелось признавать, победа Кэтлин. Благо, она не сможет этим кичиться, ведь ведущая не должна принимать чью-либо сторону и уж тем более не в праве кому-либо помогать. Даже однокласснице.
— Ты ведь никуда не торопишься?
— Нет, а что?
— Просто мне покоя не дает эту жуткая копия Кэтлин!
Поскольку меня не слишком заботили потенциальные проблемы Кэтлин, я лишь безразлично пожала плечами, но Мила, кажется, не заметила этого жеста, поскольку сорвалась за мороженым. А мороженое означало, что пришло время для сплетен. Всего час назад я попыталась бы соскочить с этой темы, но раз теперь я ощущала душевный подъем, я решила не отказывать Миле в удовольствии посплетничать.
Я вернула платье в чехол, снова превратившись в самую обычную повседневную Ариан. На стене над письменным столом я заметила несколько новых фотографий и зарисовок. Мила очень любила скетчи, а поля ее тетрадок всегда были изрисованы замысловатыми узорами, но на более грандиозные работы ее никогда не хватало. На одной из фотографий Мила запечатлела кленовый лист, плавающий в луже, а рядом был приклеен рисунок того же снимка, только вода в нем была желтая, а лист сине-зеленым. Подобные инверсии часто встречались в ее коллекции, и Мила объясняла их существование тем, что хочет посмотреть, как бы выглядел мир в другом цвете. Ее приводило в восторг понятие квалии.
Мила вернулась, когда я заканчивала разбирать потрепанные кудри, и сунула картонный стаканчик мне в свободную руку. Я откинулась в мягком кресле прямо напротив Милы, предоставив ей возможность высказаться первой.
— Если вдруг этой ночью мне приснится кошмар, и я умру от разрыва сердца, то виновата в этом будет Кэтлин! — категорично заявила Мила.
Чтобы не засмеяться, я стала увлеченно рыть ложкой мороженое, а тем временем Мила продолжала свою тираду:
— Нет, ну ты только представь. Я в кои-то веки в абсолютной тишине готовлю ужин, и тут звонок в дверь! А я никого не ждала, между прочим. Тем более Кэтлин. Я чуть второй раз не умерла со страху, когда увидела ее на пороге. Это дико странно. Ди-ко!
Мила отправила в рот огромную ложку мороженого в попытке охладить свое возмущение. Я же по-прежнему не видела в поведении Кэтлин ничего настолько странного, от чего она могла удостоиться нашего окошка для сплетен. Об этом я и сообщила Миле.
— То есть ты думаешь, что это просто болезнь? — И снова скепсиса в ее голосе было больше, чем заслуживала того ситуация.
— Это самое рациональное объяснение.
— Но ты ведь виделась с ней несколько раз за последние дни. У вас даже репетиция была летом. Хочешь сказать, что ты не заметила ничего особенного?
— Летом точно нет. Ногу не ту ставишь, в музыку не попадаешь. Все не то и не так.
— Ну это нормально.
— Да. А в последние дни из странного разве что её новый стиль. Ты же знаешь Кэтлин, она и с температурой под сорок не откажется от бала. Сколько лет подряд она представляла наш класс? Ни в одном другом классе девочки не выступали дважды.
— Похоже на правду, — неохотно признала Мила.
Зная свою подругу, я прекрасно понимала, что ей хотелось найти какую-нибудь мистическую составляющую, а в случае с Кэтлин она бы сделала ставку, что нашей Барби скорее управляют инопланетяне, чем та согласилась по доброй воле надеть безразмерный свитер.
— Это и есть правда.
— Думаешь, она сможет вести бал?
Отставив стаканчик в сторону, я посмотрела на свой воздушный наряд, висящий на дверце шкафа. Эйфория спала, давая возможность оценить перспективы трезвым умом.
По правилам осеннего бала победительница прошлого года становилась ведущей в следующем. Кем, собственно, и будет Кэтлин. Мне же только еще предстояло бороться за это право. Кстати, выпускной класс не принимал непосредственного участия в бале, поскольку в случае победы кандидат не смог бы стать ведущим на следующий год. Однако, на выпускников возлагалась не менее интересная задача — судейство. Именно они оценивали креативность образа каждого представителя. Но на моей памяти еще ни разу не было такого, чтобы победитель прошлого года по каким-либо причинам не смог вести бал в нынешнем году. Я даже не знала, существуют ли какие-то правила на этот счет.
Тут-то я и осознала, что не хочу принимать главный приз за победу, а именно возможность организовать свой бал в следующем году. Вот и встало все на свои места. Как и собиралась, я не буду лезть из кожи вон, сиять и беспрестанно улыбаться.
— Я думаю, что только смерть может стать оправданием для Кэтлин, чтобы не провести свой же бал.
Мила захохотала во весь голос, но тут же умолкла: как гром среди ясного неба в комнате раздался телефонный звонок. Мы буквально подскочили от испуга. Первой оправившись от оцепенения, Мила ловко перекинула свои невероятно длинные ноги через кровать и взяла трубку.
— Алло... Да, у меня... Сейчас.
Она вложила телефон в мою руку. Мне не понравилось, как при этом изменилось выражение ее лица.
— Алло.
— Привет, Ариан, — послышался в трубке сиплый голос Кэтлин.
— Привет. Как ты узнала, что я тут?
— Я сильно торопилась и потому закинула платье Миле. А потом ты не взяла трубку. Я сложила два и два и получила ответ. Платье подошло?
— Да, все отлично. У тебя голос хриплый. Ты заболела?
Я повернулась лицом к Миле, она с интересом наблюдала за мной. Кэтлин ответила бесцветным голосом после непродолжительного молчания:
— Немного. Сейчас наглотаюсь таблеток и к балу буду как новенькая.
— Очень на это надеюсь, — внезапно искренне поддержала я.
Кэтлин тяжело вздохнула.
— Послушай, Ариан. Ты должна победить в этом конкурсе во что бы то ни стало. У тебя отличный стиль, хороший вкус. А твой наряд... я знаю, что с тобой из этого простенького платья получится шедевр, оно просто создано для тебя. Ты восхитительная, Ариан. Слышишь? Выиграй!
Только она договорила последнее слово, как в трубке послышались короткие гудки.
Мне всегда казалось, что Кэтлин ввиду своего занебесного высокомерия просто не способна на подобную искренность. И даже если она всё же на неё способна, то никак не могла адресовать мне.
Слова ее внезапного порыва не желали выходить из головы. Они повторялись снова и снова, как заевшая пластинка, оставляя при этом очень плохое предчувствие.
И предчувствие это говорило о том, что моя последняя шутка, могла быть вовсе не шуткой.
— Что такое? — тревожно пискнула Мила.
Но в ответ я лишь в ужасе покачала головой.