Небесный кузнец

Лё рвал очередную травинку на мелкие кусочки. Пальцы уже окрасились зелёным соком, но он не останавливался: обтёр руки о штаны и сорвал новую. Он не смог заснуть. Ночь уже безраздельно властвовала над Полозьими горами, тучи ушли в сторону, а над лесом ещё поднимался дымок: деревья кое-где всё ещё тлели.

Лё и сам не понимал, почему он здесь. Что и кому он доказывает? Сейчас бы спуститься и бежать прочь от чокнутой ведьмы и страшного оборотня, но он не может. Стоило ему только помыслить, помыслить всерьёз о том, чтобы уйти, как тело его сковывали невидимые оковы, он застывал, словно каменный, и смотрел в чужие синие глаза, которых не было. Эти глаза он часто видел во снах, они то пугали его, то, напротив, успокаивали.

В детстве он жаловался на эти глаза и тёмную фигуру Нянюшкам, но они не воспринимали это всерьёз, считая это порождением детского воображения. Иногда Лё казалось, что он сходит с ума, и Нянюшка Амрита сказала ему, что, возможно, это воспоминания его младенчества. Может, такими были глаза его матери, оставившей его на пороге Приюта, а может, отца, который скорее всего и не знал о существовании сына?

Сердце Лё сжималось от этих мыслей. Он прерывисто задышал, упираясь лбом в колени. Сидеть так на холодной каменистой почве, вымазанным травой в бесполезных попытках унять свои печальные воспоминания было чем-то отвратительным. Лё было за себя стыдно. Он словно слышал эти детские голоса. «Нытик!» — вопили они.

— Лё? — Голос Ратибора ворвался в мысли, шугая воображаемых крикунов. — Чего не спишь?

— А ты? — вор попытался улыбнуться, но вышло жалко. Он мог сказать это и без зеркала.

Оборотень неопределённо повёл плечом и опустился рядом. Никто из них не собирался говорить по душам, за них говорила тишина, а они только смотрели в небо, где Черепаха убегала от Слона.

***

Из-за плотных туч небо казалось ещё темнее. Кое-где пробивался свет спутника, но кто сейчас властвовал в вышине — Черепаха ли лениво ползла по небосводу, Слон ли шёл качаясь, Кит ли плыл по облакам, — понять невозможно. А кусты шиповника шумели от ветра, что нёс пожухлые листья и запах скорой грозы.

— А вот и ты, Мира. — Ярослава всё так же сидела на полянке. Она ничуть не изменилась с последнего визита. — Выпей чай. С шиповником.

— И снова сказка? — осторожно спросила Мира.

— Да, — улыбнулась Ярослава, — третья сказка шиповника.

Мира поджала губы. Ей хотелось о многом спросить, но был ли смысл? Она вновь уйдёт от ответа.

— Сегодня я отвечу на все твои вопросы. После сказки, конечно, — Ярослава пристально смотрела на свою гостью тёмными, как ночь, глазами. — Что ж, ты готова услышать третью сказку? Тогда слушай, как кричит ветер, как погибает лес, как кровоточит шиповник и расцветает тьма.

Сказка о добродетели

Когда-то, не так давно, как может показаться, в реденьком лесу на границе со степью жила-была Ведьма. Она следила за хрупкой дружбой леса и соседних поселений. Звери любили её, люди уважали, все звали её Степною. К ней шли на поклон, когда болели, когда заключали союз, к ней посылали, когда умирали и рождались.

Но в одну холодную зиму лес стал темнее обычного, исчез Леший, а за ним начали пропадать человеческие дети. Степная ведьма чуяла чуждую магию, зарывающуюся в землю, к корням, отравляющую всю округу. Тогда она пошла на запах смерти и смрада, сквозь ветви льда и острый ветер. Она прошла в самую глубь, но отыскала лишь выход к селению. Разочарованная, Степная ведьма стояла под кружащими снежными мухами, едва не плача от собственной беспомощности.

Тогда она повстречала низенькую старушку.

— Здравствуй, девица, — улыбалась одним зубом старуха. Спина её изогнулась, как серп, длинный нос глядел в землю, а чёрные глаза выглядывали из-под седых редких бровей. — Отчего ты стоишь тут, у самой кромки лесной? — дивилась старуха.

— Здравствуй, бабушка. Я прогуливалась и сама не заметила, как дошла сюда. А отчего вы здесь?

— Я иду домой, к селению на той стороне. Несу несколько картошки из подвала своего внука. Не поможешь ли мне, девица?

— Отчего ж не помочь, бабушка, — Степная ведьма забирала плетёную корзину, накрытую куском ткани, — помогу. Ответьте ж мне, кто вы?

— О, я много кто, — отвечала старуха, — но главное — какова я. Я глупа и мудра, а история моя длинна и запутана.

— Поведай же мне её.

— Раз ты того желаешь, — говорила старуха ухмыляясь, — я поведаю тебе ту историю. Прислушайся к моему скрипучему голосу, он тревожит паутины судеб, заставляет ветер петь, а звезду плакать.

Когда-то я была молода и прекрасна, а меня любил сам князь. Но он предал меня, забрал моих детей, уничтожил сына, осквернил его, а дочь запрятал так далеко, что мне оставалось лишь ронять солёную воду из глаз... О, как остервенело я молилась, как неистово звала богов! Они были немы к моим мольбам, но всё же голос мой был услышан. Мне даровали силу, и я ответила местью своему прекрасному князю.

А потом я ушла из тех мест, чтобы найти то, что мне дороже всего осталось в этой жизни. Я искала свою дочь, искала по всему свету, отдав всё, что могла богам — свои года жизни. И я нашла. Она стала прекрасной княгиней на тёплом юге. О, как она была похожа на отца. С годами глаза её потемнели, но это лишь красило её. Я не стала тревожить её правдой и ушла, оставив лишь дар богов, что когда-то они отдали мне.

Вскорости ко мне пришла моя дочь. Она совершила проступок отца. О, мой князь, как был ты жесток! Так зол и яростен, что дочь наша повторяла твой путь. Но что мне оставалось? Я не смогла её больше отпустить. С тех пор мы живём бок о бок. Цель моя исполнена, мечта сбылась — я боле не одна.

Тут старуха умолкла, а снег под их шагами перестал скрипеть. Степная встретилась взглядом с девочкой из деревни, пропавшей накануне. Глаза той стали черны, и душа в том теле жила другая, тёмная и грубая. Степная заговорила, едва шевеля сухими губами:

— Мать превратилась в чудовище ради дочери, а та...

— О нет, всё это случилось от любви, — говорила девочка, подходя. — А теперь отдай мне корзинку, ты наверняка утомилась от тяжести детских черепов, милая.

Степная выронила корзину, с которой слетел клок ткани, лежавший сверху. На белый снег посыпались чуть желтоватые, обглоданные человеческие черепа.

— Ты слишком молода, слишком неопытна, моя дорогая, — старуха перегородила путь. Она улыбалась неестественно широко, открывая прогнивший рот. Позади уже стояла девочка, и вокруг неё снег падал прямо на небо.

Небо над поляной вспыхнуло, прорезаемое молнией. Ярослава смолкла, подняв голову.

— Похоже, дождя не миновать, — пробормотала она.

— А что, что дальше?

— Бой ведьм был краток и предсказуем. — Чай с плеском лился в опустевшую чашку. — Против двух тёмных ведьм молодая Степная выстоять не смогла...

— Она... Степная ведьма, она умерла? — Мира слышала собственное сердце так же отчётливо, как голос Ярославы.

— О нет, — та улыбнулась снисходительно, — она жила. Ведь она была добра, она хотела покончить с ведьмами, убившими стольких детей...

Степная ведьма стянула одеяло навеянного сна. Она обнаружила себя в собственном доме, она чувствовала чужую душу, смешиваемую со своей собственной. Она знала, что ещё немного, и всё завершится, внутри останется лишь одна душа, вобрав в себя силу другой и вышвырнув выжатую, ослабшую душу в доживающее последние дни тело горбатой старухи.

Тогда Степная ведьма взялась за чёрную нить чужой души, она тянула за неё, пока не показалась Игла. И ведьма сломала кристалл, с последними каплями души старухи. Над лесом пронёсся крик боли.

Вдали бесновалась стихия. Звуки грома становились всё ближе, они текли сквозь ветви шиповника, заползали в самые тёмные щели и эхом отзывались от земли. Где-то шумел ливень.

— То кричала младшая ведьма, — пояснила Ярослава, не отводя взгляда от тёмных туч.

— И что случилось потом? — Собственный голос казался Мире чужим. Он вторил грому, заставлял воздух дрожать от напряжения.

— О, она украла иглу, вторая ведьма. Она воспользовалась слабостью Степной и украла её...

Степная упала без чувств, едва расколов кристалл, а очнулась лишь в сумрачную пору, когда Инти уже скрылась за горизонтом. Иглы не было. Её выкрала вторая ведьма, но убивать Степную она не стала, ведь в ней теперь жила часть души её матери, и рано или поздно та гниль взяла бы своё.

Однако Степная ведьма знала, как помочь себе. Волшебная Игла могла её спасти, но теперь она находилась в руках врага. Девочка с чужою душой всё так же жила в своём доме, и никто не подозревал, что она старая южная княгиня. А потому, когда Степная пришла за ней, все сочли, что их ведьма обезумела...

— Ведь люди так любят додумывать, — раздражённо сказала Ярослава, с силой опуская кружку на стол. — Им только дай составить мнение о ком-то, основываясь на одной детали.

Мира молчала. Она глядела на Ярославу, и по спине её шли мурашки.

— Люди увидели мёртвую девочку. Им невдомёк было, что Степная убила тёмную ведьму, а та девочка уже давно жила в Царстве мёртвых, — сказочница прикрыла глаза, вдохнула глубоко и вновь открыла. Мягко улыбаясь, она продолжила: — Но разве что-то докажешь толпе? Толпа — это скот. Она глупее младенца, но сильнее любого оружия.

Однако Степной было не до толпы, что гналась за ней по пятам. Ведьма неслась к своему дому, сжимая Иглу. Но, когда она была готова вытянуть из себя всю черноту чужой души, её настигли люди. Их факелы горели ярче Инти, а ярость их была темнее сердца Раткирани. И Степная вышла к ним, на их суд. На суд толпы, чьи глаза были завязаны лохмотьями гнева...

Ярослава умолкла, поднимая голову на встречу каплям. Дождь наконец дошёл до них.

— Это конец? — осторожно спросила Мира. Холодные капли стучали по макушке и носу, они заставили девушку обхватить себя руками, сдерживая дрожь. Только ли от дождя появилась она?

Сказочница вдруг расхохоталась вместе с громом:

— Нет! Конечно, нет!

Поднялся страшный шторм. Он рвал ветки и гнул деревья, молнии прочерчивали небо, а Инти не могла восстать из-за горизонта. Ночь всё длилась, тянулась, она стала вязкой и липкой. А Степная ведьма хохотала. О да, та гниль несла могущество. И ей не хотелось с ней прощаться.

Степная ведьма покалечила толпу. Степная ведьма легла спать. Утром на её месте проснулась Тёмная ведьма, верная соратница Царицы Ночи.

Мира не шелохнулась. Она смотрела на Ярославу, наконец принимая правду, которую она знала, кажется, с самого первого свидания с этой сказочницей.

— Ты и есть Карга. — Слова давались Мире с трудом. Они были тихими, но каждая буква застревала в горле, продирала его звуком и выбиралась наружу. — Добрая ведьма стала злой, да?

— Но ты и так это понимала, — улыбнулась ведьма. — А теперь ты ещё понимаешь, что противиться этой тьме нельзя. Прими её, приумножь, стань сильной. В тебе накоплена сила двух ведьм, память третьей, тебе даже делать ничего особенно не нужно. Мы направим тебя, ты сделаешь то, что мы сделать не смогли. Ты будешь княгиней! Ты будешь править! Ты будешь жить вечно!

— Нет! — Мира резко встала. Ей казалось, что она не может вдохнуть, что ноги вот-вот отнимутся, а перед глазами вспыхивали пятна, и сердце стучало так громко.

— О, моя милая, питать надежду — плохая идея. Ты знаешь, теперь знаешь, что это ни к чему не приведёт тебя... нас.

— У меня может получится! Я не та Степная Ведьма! И не Красавица и не Княгиня! — Слёзы застыли, готовые сорваться, смешаться с водой от дождя.

— О нет, моя милая, хочешь ты этого или нет, но мы все уже давно одно целое. Мы Красавица, мы Княгиня, мы Степная ведьма и мы Мира. Ты продолжаешь череду этих сказок. Твоя четвёртая по счёту, как ты её назовешь?

— Нет! Нет никакой сказки! Я не такая, как ты! Я не сдамся!

— Но ты уже сдалась, — ведьма улыбалась искренне, открыто веселясь над ситуацией. — Ты ведь приходила ко мне. Ты использовала силу. Ты хотела этого. И теперь, Мира, тебе не сбежать.

— Нет, нет. Ярослава, ты же была доброй! Ты должна понять! Ты должна прекратить это! — Мира уже рыдала, не скрываясь.

— Когда-то я делала тоже самое — отрицала. Это недолгий, но муторный путь, в конце которого ты примешь это, как приняла я.

Мира обессиленно упала на сырую землю. Она хотела убежать, но ноги не слушались, а колючий шиповник полз по земле змеёй, опутывая её тело. Острые шипы пробирались под кожу, они болезненно стягивали и тянули к земле, внутрь. Словно хотели похоронить её заживо.

Ярослава стояла прямо над Мирой. Глаза её становились черны, волосы светлели и опадали, словно листва по осени, рот вытягивался, зубы осыпались, а на лице появлялись бугры и борозды, они шевелились, смещались, пока наконец не замерли в идеальную маску. Теперь рядом стояла Карга. Старая горбатая злая ведьма — вечный страх Миры. Но вот лицо её вновь стало меняться. И над задыхающейся от земли, попадающей в рот, Мирой стояла она сама, хохоча с безумным видом и чёрными-чёрными глазами. Это длилось ровно столько, сколько понадобилось, чтобы земля засыпала девушку, но смех она слышала ещё долго. Свой собственный.

***

Крики нарушили тишину. Лё и Ратибор переглянулись, и, не сговариваясь, рванули к месту стоянки. Мира металась, бледная, на лбу её выступили капли пота.

— Мира! — оборотень встряхнул девушку. — Мира! — воскликнул он вновь, чуя, как медведь пытается вырваться наружу, взволнованный страхом хозяйки, хоть и понимал, что сражаться здесь не с кем.

Лё никого ни о чём не спрашивал, а просто вылил остатки воды из своей фляги на голову от чего-то задыхающейся Миры. Девушка наконец смогла сделать вдох, она открыла глаза и изумлённо уставилась на своих спутников, словно впервые их видела.

— Что такое? — спросила Мира, стараясь сесть. Она удивлённо оглядывала свою сырую рубаху.

— Что случилось? — изумлённо спросила она.

— Ты что-то кричала, — ответил Лё, всё ещё сжимая флягу, — а потом задыхалась и...

— И боялась, — добавил Ратибор. — Никак не могла проснуться.

— Да? Наверное, просто плохой сон, — пожала плечами Мира, стирая рукавом воду с лица.