Небесный кузнец

Никто не мог найти Высоких Чертогов: все искали замок, а нужно было искать гору. Эта мысль поразила Миру даже сильнее розовых мраморных колонн, уходящих далеко вверх, к самому потолку, который то ли был небом, то ли очень удачно им притворялся.

Лё же потерял дар речи именно из-за убранства, которого не видывал ещё нигде и никогда. Он сомневался, что даже государь обладает таким нарядом своих палат. Сердце заходилось, когда Лё глядел на сияющую светом залу: от обилия золота рябило в глазах, а белоснежные стены слепили. Длинные ковры устилали лестницы, ведущие в стороны и вверх, к самому небу.

А всё, что занимало ум Ратибора — это тихие скрипы и множество ярких запахов, мешающих понять общую картину, словно кто-то специально водил его за нос.

— Приветствуем вас, путники, — прошелестело то ли в головах госте, то ли в самом зале.

Прямо за их спинами стояли две статуи, только их сияющие глаза говорили о том, что они живые существа, насколько каменные изваяния вообще могут быть живыми.

— Прошу, пожалуйте за мной, госпожа, — поклонилась одна из статуй, указывая на лестницу, ведущую вправо.

Другая же статуя кланялась Лё и Ратибору, призывая подняться по другой лестнице. Оборотень недовольно оглядел проводника и перевёл взгляд на Миру, и та кивнула в ответ.

Она проследила за тем, как поднимаются спутники вверх, и сама последовала за своим провожатым. Мира устала: глаза её слипались, ноги налились тяжестью и едва держали, а затылок упрямо кололо, но она шла вперёд за ожившим изваянием в железных одеждах.

Статуя остановилась у массивной дубовой двери. Сердце Миры пропустило удар, когда она заметила серебряный символ иглы на двери. В висках гулко застучало, а горле что-то сжалось, а дышать стало тяжело, словно её вернули наружу, к горному воздуху. Но вот статуя поклонилась, указывая прямо на дверь, да так и застыла камнем, которым она и была.

Мира протянула руку, но быстро одёрнула её, словно боясь ожечься. Пришлось закрыть глаза, заставить дышать спокойнее, тогда, со второго раза, всё получилось — дверь открылась. Мира осторожно вошла, чувствуя, как дверь беззвучно за нею закрылась, оставляя её в комнате, обитой алым шелком и украшенной золотым орнаментом, похожим на ветки и цветы. На потолке и стенах висели зеркала, в которых, разом во всех, отразилась Мира: потрёпанная рубаха, замызганная понева, вымазанные башмаки. В этом величественном и богатом месте такая гостья смотрелась в лучшем случае нелепо и неуместно, особенно в сравнении с двумя женщинами, вошедшими в комнату из скрытой тяжелыми шторами двери.

Мира замерла, не хуже статуи, глядя на незнакомок. Обе они были примерно одного возраста, но одна выглядела царственно, а другая по-особенному возвышенно.

— А вот и ты, — с мягкою улыбкой на устах сказала первая. Она держала спину идеально прямо, узкое точёное лицо обрамлялось тёмными прядями волос, забранными в высокую причёску. Свободное платье, скреплялось на талии поясом, вышитом золотыми нитями, а с открытых бледных плеч спускался плащ. Она выглядела молодо, но в тёмных глазах заметен был отпечаток многих лет и холодная опасная сталь.

— Я, — подтвердила Мира. Голос её немного осип и она прокашлялась и повторила громче: — Я.

Вторая перебирала тонкими пальцами кольца и перстни, светлое её платье цвета рассветного неба тихо шелестело от её осторожных покачиваний из стороны в сторону. Крупная чёрная коса её спускалась почти до самого пола, а карие глаза жадно глядели на Миру.

— Присядь, голубушка, — первая махнула рукой на кресло из красного бархата, которого ещё мгновение назад здесь не стояло.

— Вы меня знаете? — поздно удивилась Мира, послушно опускаясь в кресло.

Но тут наконец заговорила вторая, подаваясь вперёд:

— Ты видела её? Ты видела мою дочь?

Мира кое-как нашла в себе силы дышать, а ответить она не смогла.

— Полегче, милая, дай ей отдышаться, — улыбнулась первая, глядя на гостью с жалостью и снисхождением. — К тому же, по правилам хорошего тона, нам полагалось бы представиться друг другу. Итак, моё имя Мабакью, а эта нетерпеливая девочка моя дочь, Ханшада, а ты, верно...

— Мирослава, — закончила гостья. В голове её зародилась крамольная мысль, что богиня судьбы может не знать чьего-то имени, например Мириного.

— Прекрасно, — улыбка не сходила с тонких губ Мабакью, но от этого жеста расположения Мире только кололо затылок и становилось дурно. Ей казалось, что так смотрит на тебя худой волк в зимнем лесу.

— Ты видела её? — Ханшада, больно сжала локоть Миры. — Я её чую! — в глазах её стояли слёзы, готовые в любой момент сорваться вниз.

— О! — Мира спешно вытащила из-за пазухи гребень Живани. — Она мне очень помогла, ваша дочь.

Ханшада выхватила холодными пальцами гребень, задев зубьями ладонь Миры, заставляя ту тихо зашипеть. Красные царапины саднили, но не кровили. Мать Живани что-то забормотала, что-то про её бедную девочку и ужасное чудовище.

— Ханшада. — Теперь сталь звучала в голосе Мабакью. — Сядь.

Мира раздражённо повела плечом, ведь она здесь не для того, чтобы слушать тоскующую мать, хоть бы и богиню. Тяжёлый взгляд теперь сместился на Миру, он упал на неё снежной лавиной, отрезвляя, напоминая где и среди кого она находится. Мира сжалась, забиваясь к спинке кресла.

— Расскажи нам немного о моей внучке, — попросила Мабакью, возвращая на свои уста мягкую улыбку.

— Он мучает её? — подняла голову Ханшада. Она крепко сжимала бледные сухие губы.

— Ты преувеличиваешь, — заметила Мабакью, — взгляд твой затуманен материнским горем. Да, Нокармот в роли мужа это что-то жуткое, но не думаю, что он всё ещё мучает её, она бы успела ему надоесть. Будем надеяться, что он переключит свою пагубную страсть на кого-то ещё...

— Она выглядела отлично, — заметила Мира, морщась от боли в голове, — румяная и весёлая, Нокармот, как мне показалось, был с ней очень обходителен...

— Ну, конечно, заставляет её быть такой, какой ему хочется, — Ханшада сжала гребень в руках с такой злостью, что побелели костяшки.

И видно было, что ни одна из родственниц Живани не поверили в её счастье. «Зачем просить рассказать, если у них уже есть своя правда?» — подумала Мира почти оскорблённо.

— Вы знаете зачем я здесь? — вслух спросила она, чувствуя чнова покалывание в затылке и почти с ужасом осознавая, что точно такое же покалывание когда-то чувствовала лишь в левой ладони.

— Я богиня судьбы, голубушка. — Уголки губ Мабакью дёрнулись, но улыбку не отпустили. — И, конечно, мне известно, что ты явилась не к нам, а к моему супругу. Я провожу тебя к нему.

Мира вскочила, пока богиня не передумала, и поспешила к выходу. Мабакью чинно не шла — продвигалась по золотым коридорам Высоких Чертогов, пока гостья плелась следом за ней.

— Так значит, — начала вдруг Мабакью, — в тебе живёт часть души служанки Раткирани?

— Да, — немного замешкавшись отозвалась Мира.

— Ну конечно, эта подлая змеюка выкрала Иглу моей Швеи, чтобы использовать в своих гадких делишках. Знаешь, Раткирани никогда не отличалась особой дружелюбностью, или, упаси Ааире, преданностью, но эта её выходка переплюнула всё, что она делала. И вот они, плоды её трудов! — едко заметила Мабакью.

Мира угрюмо посмотрела на затылок богини: никакими плодами чьих-то трудов ей быть не хотелось. Она, в конце концов, человек, а не дурацкое яблоко!

— Я поглядела на твоё Полотно, там много Нитей, но чего я так и не поняла, так это, где же моя Игла?

Мира удивлённо остановилась, смотря на удаляющуюся спину (богиня и не думала останавливаться), она и не размышляла об этом. Ей казалось уничтожение Иглы таким же очевидным, как закат после длинного дня.

— Я уничтожила её, — ответила Мира, нагнав Мабакью.

— Ха! Голубушка, уничтожить Иглу не так просто, и, уж конечно, не под силу такое ребёнку!

— Но Болотная Ведьма...

Мабакью наконец остановилась и Мира чудом не налетела на неё.

— Хочешь сказать, — богиня резко развернулась, плащ её крыльями взметнулся вверх и осел шелестом осенних листьев, — что какая-то ведьма с болот ведает о Иглах больше, чем Пряха, чем я, богиня судьбы, что эти Иглы создавала наравне с Лёаром?

— П-простите, — Мира опустила голову. Она шла на попятную неохотно, но злить богиню в её же доме — дурной знак.

Мабакью милостиво кивнула, принимая извинение. Богиня двинулась далее и Мира позволила себе выдохнуть.

— Но я видела, как Игла разломилась, — осторожно сказала Мира.

— Конечно, ты видела, — кивнула Мабакью. — Но Игла не просто вещь, это целый механизм, почти живое существо, способное прятаться и выжидать. И тем искуснее он в том, чем дольше был в руках врагов. А эта Игла слишком долго переходила от гнилого человека, к ещё более гнилому.

Безликие Швеи не умеют горевать или радоваться, они ничего не желают, они чисты, как лёд на Хрустальной горе, и Иглы в их руках сшивают полотна Шарана беспристрастно. Потому Иглы должны быть всегда в надёжных руках их истинных хозяек.

— То есть, Игла мне соврала? Притворилась? — Мира споткнулась о свою ногу, но быстро вернула спокойный шаг. Внутри её раздирало на части: она преодолела такой путь, чтобы узнать, что та Игла цела и она была так близко?

— Да, именно эту мысль я до тебя доносила. А что до Болотной Ведьмы, она ни разу не видела Иглу, и все её знания о ней строятся, на чужих словах и её собственных домыслах. Иное дело, что они довольно часто бьют в цель. Часто, но не всегда.

Мира хотела было сказать, что Болотная Ведьма не утверждала, будто Игла уничтожена, и ещё ей хотелось сказать, про другие её слова, но она промолчала.

— Я знаю, — вздохнула тяжело Мабакью, — что та ведьма ещё тебе сказала. Что Иглой можно вытащить из тебя часть прогнившей души. И что Безликие не расстанутся со своими Иглами, что идти нужно к самому Лёару. Это правда, я не хочу тебя расстраивать, но это и бесполезно тоже.

Мира промолчала. Богиня ускорилась, заводя гостью на винтовую лестницу. Она была самой простой железной, кое-где ржавой, стены в этом маленьком коридорчике были каменные и сырые, а сама лестница узкая и тесная. Внутри Миры что-то затрепетало, как дрожит слабый лист на ветру, готовый сорваться вниз, истлеть и исчезнуть навсегда. «Но это ведь боги», — вдруг вспомнила Мира, поднимая голову вверх, чтобы увидеть кусок света.

— Это балконы, — сказала Мабакью. — Самая высокая точка нашего дома. Лёар любит сидеть там.

Мира много думала каким он окажется, этот Небесный кузнец. Он представлялся ей высоким и широким, с седеющей бородой, широкими бровями и доброй улыбкой. Он мог решить её проблему по щелчку пальцев, он великий бог-кузнец, что выстроил замки по всему Осидесту, а Руштерру окружил цепями гор так, что напасть извне было бы невозможно, он выковал Иглы, он приказал научить людей магии. Но то, что увидела Мира поразило её больше, чем всё, что она могла себе вообразить.

Она вышла на балконы, с которых видно было лишь белые облака внизу, а у края стоял длинный тонкий, как соломинка старик с белёсыми волосами. Он дышал тяжело с хрипом вдыхая и кашлем выдыхая, тёмные вены набухли на его руках, вцепившиеся в каменные перила. Мира неуверенно оглянулась на Мабакью, сомневаясь в том, кто пред ней предстал.

— Муж мой, это та девочка, о которой я говорила тебе, — сказала богиня громко.

— Да-а, — старик повернул голову, — ты преодолела длинный путь, чтобы найти меня. И тем жальче мне тебя разочаровывать. Но что-то хотела, говори же.

— Я хотела вас просить, — поправила Мира, кое-как шевеля языком, — чтобы вы выковали Иглу, которой из меня можно было бы извлечь чужую душу.

— Я бы посмеялся, но нет сил. Даже на такую мелочь, а ты хочешь, чтобы я ковал? — устало спросил он. — Но даже если б мог я, то из чего? Металл этот был дарован Ааире и закончился он задолго до твоего рождения. А если б был металл? От чего я должен был ковать для тебя?

— Н-но... — Мира не видела мира от слёз, её трясло и ничего поделать с собой она не могла. — Я так надеялась на вас...

Небесный кузнец не ответил. Он опустился в стоящее рядом плетёное кресло и прикрыл глаза.

Все чувства смешались в Мире, и злоба с печалью крепко переплелась. Во рту остался горький привкус разочарования, смешиваясь с металлом отчаяния. Мира осела бы на пол, но её поддержала Мабакью, она что-то быстро зашептала ей, не давая упасть.

Мир вокруг, эмоции внутри вспыхивали перед глазами неровными осколками, но Мира понимала, что от последней, от единственной надежды её уводят прочь. Не могло быть всё так, и, делая усилие, цепляясь за обрывки лохмотьев своей надежды, она оглянулась на Лёара. Небесный кузнец выглядел утомившимся и опустошенным, но глаза его смотрели прямо на Миру. Глаза его немного выцвели, но всё ещё горели тёмным светом. Такие глаза она видела лишь однажды. Тогда она бежала от них, что есть сил.

***

Лё убрал руки за спину, выхаживая по саду внутри Высоких Чертогов. Зелень здорово мешала ходить туда-сюда, так и норовя ухватить непрошенного гостя за ноги, но Лё пока не падал, бодро перескакивая через раскиданные ветви. Ратибор не следил за ним, но слышал его топот. Вор ходил тихо в очень редкие моменты страха и от особой нужды, здесь же он чувствовал себя вполне безопасно, потому позволял себе волнительно возбуждение и громкие шаги.

Сам оборотень предпочёл занять место у окна — широкой дыры в стене, ничем не огороженной и пускавшей сквозь пух облаков лучи света. Никакой ограды не было, но, видимо, безопасность богов от этого не страдала. Ратибор вольготно свесил одну ногу вниз, чем в очередной раз ужаснул Лё.

Парень как раз добрался до стены, пнул её зачем-то и повернулся на пятках, чтобы идти к другой. Продолжить бессмысленное хождение ему помешал незнакомец. Невысокий юноша со светлыми спутанными волосами в сером кафтане заглянул в сад, и улыбнулся, как лягушонок растягивая губы так широко, как только способен был человек.

— Лёаррад? — пискливо спросил он остановив свои раскосые глазёнки на Лё.

— Да, — вор на всякий случай оглянулся к Ратибору, словно был не уверен, что это и правда его собственное имя. Но оборотень пожал плечами и отвернулся опять к окну.

— Идём, я отведу тебя к тому, чью часть имени ты носишь, — заявил юноша, теряясь за дверью.

Вор кинулся со всех ног наружу, боясь не догнать незнакомца, но на него же и налетел, сбив с ног. Бормоча тысячи извинений, Лё помог улыбчивому юноше подняться и отряхнуться.

Дверь наконец захлопнулась и Ратибор остался один. Неслышно стало ни топота, ни дыхания ни сердцебиения Лё, остался лишь шелест листьев, поскрипывание веток и нежный аромат неизвестных цветов. Оборотень сидел тихо, как мог, спиной прислонившись к холодной каменной кладке, следя одновременно за тем, что происходит снаружи и внутри: откуда бы ни пришла беда, он её увидит, если не успеет почуять. Медведь таился внутри, готовый в любой момент защищаться или нападать, мышцы Ратибора были напряжены, словно он ждал удара. Это место ему не нравилось даже больше Царства Мёртвых.

Вдох. Резкий запах синих роз. Выдох. Звук шагов из-за двери. Ратибор даже пожалел, что его человеческие уши не были так подвижны, как медвежьи. Напряжение внутри усилилось.

Дверь распахнулась резко, вошедший не скрывался, подчёркивая своё присутствие нарочито громким стуком подкованных каблуков на сапогах. Высокий мощный мужчина, одетый в клёпанный доспех, державший короткий меч. Он казался Ратибору смутно знакомым. И опасным. От него ничем не пахло. От его одежды и даже меча — да, но от него самого — нет. Как и от всех, кого оборотень встретил здесь. И если это не плохой знак, то он не знал, что это ещё.

Незнакомец остановился на расстоянии вытянутой руки от Ратибора. Оборотень тут же почувствовал на себе изучающий взгляд. Но что он мог увидит? Рубаха, штаны, отросшие волосы и борода. Ратибор напоминал себе то ли бездомного бродягу, то ли лесного зверя, не заботившегося о своём внешнем виде.

— Мабакью о говорила о тебе и твоих друзьях, — произнёс наконец незнакомец. Голос его грубый и неприятный, словно он долго и давно болел горлом, наполнил сад. — Говорят, ты из тех князей, что населяли Горный замок.

Ратибор молчал. Он оглядел ещё раз незнакомца, подумал об этом месте, о его вопросе, и оборотню стало ясно, кто пред ним. Будучи ещё мальчишкой он слушал сказки чуть ли ни ото всех подряд, будто род их брал начало от самого Индра. И кабы Ратибор был всё тем же мальчишкой или даже тем мужем, что вел дружину брата, то он бы восхитился, он бы затрясся от этого осознания, но теперь... Медведю было скучно. Он отвернулся.

— Эй! — Вскрик прорезал воздух, задержавшись у потолка и обрушившись вниз. — Я с тобой говорю!

— Я слышу. — Голову Ратибор так и не повернул, прислушиваясь к потревоженным листьям, упавшим от испуга на пол.

— Ты знаешь, кто я? — немного надменно спросил Индр.

— Да.

— Щенок! Как смеешь ты...

— Я не щенок, — перебил Ратибор, всё же поднимая к нему взгляд, — я медведь.

Оборотень отвернулся. От напряжения болели мышцы, он ждал нападения.

— Ха! А ты гордый тип! — Индр хлопнул Ратибора по плечу, всё же заставив его удивиться. — Не хочешь ли побороться? Проверим, кто из нас всё же заслуживает той гордости?

Ратибор покачал головой. Какая глупость!

— Убивать время я не хочу, — заметил он. Оборотень догадывался, что богу всего лишь скучно, но развлекать его он не собирался.

Индр нахмурился, хмыкнул, но больше ничего не сказал. Будто он увидел всё, что хотел. Дверь захлопнулась за ним всё с той же громкостью. И Ратибор позволил себе короткую передышку. И зря.

В окно влетел сокол, заставив оборотня вздрогнуть. Медведь едва не вырвался, но ограничился ударов в рёбра, намекая, что он готов. Сокол же ударился об пол, обращаясь парнем, почти мальчишкой. Он ловко поймал тройку перьев, до того, как они коснулись пола, и спрятал их за пазуху.

Ратибор застыл, глядя на нового гостя. Он ему молился, часто, как мог. Медведь его узнал. По запаху хвои и дождя. Мавишбель.

Бог повернулся к оборотню, в глазах его мелькнуло узнавание. Он кивнул Ратибору, как старому знакомому, и тот кивнул в ответ. Мавишбель не стал задерживаться, тратится на пустые разговоры, он просто вышел, тихо закрыв дверь. Словно порыв ветра ворвался в сад и тихим сквозняком прошёл за дверь.

Ратибор усмехнулся, расслаблено приваливаясь к стене. Тихо говорил сад, ему вторили горы снаружи.

***

Лё немного дрожал, будто от холода, пока шёл за юношей, не испытывавшем ни капли почтения к дому богов и насвистывающему что-то весёленькое. Вору начинало казаться, что он тут вообще единственный, кто отдавал дань уважения богам. Это же боги!

Юноша легко обогнал Лё, еле переставляющего ноги от груза почтения. Он остановился на самом верху винтовой лестницы, так, что его подбородок оказался на одном уровне с полом балконов.

— Лёар, — позвал юноша, вытянув шею, — ты здесь?

Лё сжался в комок, хватаясь в перила. Лёар, Небесный кузнец, его отец по имени, бог-строитель, бог-кузнец. Лё вдохнул, когда понял, что задержал дыхание, но легче всё равно не стало. Горло саднило, голова кружилась.

— Опять ты, — недовольно проворчал старческий голос сверху.

Лё едва не свалился с лестницы. В голове путались мысли, но одна, пульсировала, вспыхивала ярко и застывала перед глазами: «Лёар! Это Лёар!».

— Я не один. Привёл тебе кое-кого, — юноша поднялся, махнув призывно Лё.

Вор сделал над собою усилие и поднялся, споткнувшись в конце, он бы упал, но его подхватил юноша, на проверку оказавшийся очень жилистым.

— Это всё волнение. Спокойнее, — он подмигнул Лё ухмыляясь так, что можно было бы подумать — издевается.

— Кто там с тобой? — Лёар сидел спиной, не удостоив вошедших своим особенным вниманием.

— Тебе это понравится. Это парень, пришедший с той ведьмой, ну, Игольной...

Небесный кузнец закашлялся хрипло, но сил рявкнуть у него хватило:

— Уйди!

Сердце Лё ухнуло куда-то вниз, а дыхание вновь остановилось.

— О нет, ты ведь не дослушал, — заулыбался юноша ещё шире, — его имя Лёаррад.

Небесный кузнец повернулся, вперив чёрные глаза прямо в Лё, он оглядел вора с пят до головы, поморщился досадливо и вновь отвернулся.

— Зачем ты мне его привёл. Он не подходит.

Лё резко вдохнул, перед глазами стояла картина, как он, ещё совсем мальчишка, щуплый и грязный, сбежавший из родного приюта во имя мечты, стоит под дождём у раскрытой двери, а в проёме огромный человек с тёмной бородой. «Ты не подходишь», — сказал он тогда мальчику у двери. Щуплый и болезненный он не подходил для ремесла кузнеца.

— Я думал, ты захочешь попробовать, — юноша не прекращал улыбаться, как-то особенно по-издевательски. И если бы Лё мог в тот момент думать здраво, он бы это заметил, и понял бы, что издевается юноша только над Небесным кузнецом.

— Я достаточно долго прожил, чтобы знать, когда человек не подходит. Этот не подходит, — твёрдо сказал Лёар, теряясь в натужном кашле.

Лё дёрнулся и побежал прочь, как бежал когда-то. Тогда он умывался слезами смешанными с дождевой водой, сейчас щёки его были сухи, но сердце разрывалось на части. Он остановился только в коридоре, поняв, что не знает, куда идти. Лё опустился на пол, спрятал лицо в руках и застыл в тягостном молчании.

— Небесный кузнец — большая насмешка, но великий урок — юноша таки нагнал Лё и опустился рядом. Вор не видел его, но почувствовал его руку на своём плече, а после и услышал голос. — Ты лишь очередная жертва веры, жертва имени...

Лё молчал.

— Ты думал, что должен стать кузнецом, потому что у тебя часть имени Небесного кузнеца? Тянулся к нему, мечтая быть ему сыном, а если не им, то хотя бы учеником. Ну вот, ты его встретил. Как тебе?

Лё не ответил, но юноше это, кажется было не нужно, он продолжал:

— Разочарование. В чём? В нём или в себе? Но это было чушью, Лё, с самого начала! Ты был худым и бледным, и тот кузнец сказал, что ты не подходишь, а ты шёл под дождём. Если бы не Лис, ты бы так и помер в той подворотне.

Лё поднял голову, уставившись в тёмные глаза юноши с изумлением. Тот усмехнулся насмешливо.

— Вот какая штука, да? Иногда человеческая доброта совсем не зависит от профессии, иногда вор куда понимающе, чем кузнец.

— Ты кто? — Лё сглотнул.

— О, так я не представился? Что поделать, всегда забываю! Меня зовут Кодо.

Лё поперхнулся воздухом. Бог актёров, которому предпочитали молится многие воры, а Лис делал это вовсе каждый вечер, заставляя и Лё.

— Что ты уставился? Я приглядываю за теми, кто мне молится, парень.

— Мэ... эээ... — только и смог выдавить из себя Лё.

— Буду считать это знаком величайшего уважения с твоей стороны! Поднимай свой зад, а то простудишься ещё! О и ещё! Где мой ключ?

— К-какой... а... он... — Лё махнул в сторону, — там...

— Ясно, всё как всегда, мне приходится самому возвращать свои же дары, ну как так? — ни к кому особенно не обращаясь сказал Кодо. — Тогда я пойду! А ты... Дверь, в которую ты так любовно вжимаешь — дверь в сад, иди к этому оборотню, попорть ему нервы!

Лё изумлённо уставился на дверь за спиной, которой не было до этого, а когда обернулся к Кодо, то вместо юноши обнаружил молодого мужчину с точёным лицом и тёмными кудрями, он подмигнул ему и исчез в мгновение. Но Лё ещё долго ощущал на себе взгляд почему-то ставших синими глаз.

***

Мира плохо помнила, как шла к своим спутникам. Мабакью оставила её на попечение очередной статуи, а она вела её какими-то длинными окольными путями. Её привели в сады. Деревья, кусты, цветы всё росло прямо из пола, воздух наполнялся светлячками, из окна подкрадывались сумерки.

Ратибор поднялся, когда Мира вошла, Лё повернулся. В их глазах стоял немой вопрос, вопрос на который у Миры ответа не нашлось. Она рухнула на пол, разрыдавшись от бессилия и разочарования. То, к чему она шла, то, что вело её оказалось пустышкой. Небесный кузнец — пустышка. Время это признать.

Мира почувствовала, как её обнимают тёплые руки Ратибора, и она уткнулась ему в грудь, продолжая плакать. Лё держал её за руку, опустившись рядом, Мира сжала её сильно, как могла.

Это был большой путь,неожиданно породнивший их в большом разочаровании. Это был большой путь.Большой и бесполезный.