Воскресшая [Временно заморожено]

― Принимая во внимание новые обстоятельства и улики, по решению совета присяжных Александру Стефа́нию Ло́усон признать невиновной и освободить из-под стражи в зале суда. Мисс Лоусон, вы свободны, ― судья ударил молотком.

Свободна. После стольких месяцев заключения, смертельной инъекции, наконец-то свободна. Наверное, я должна радоваться тому, что меня отпустили, вернули мне арестованое имущество и родительские счета, но у меня ужасно болит голова, и я стараюсь проявлять минимум эмоций.

― Спасибо за то, что вытащил меня, Макбра́йд, ― я действительно была благодарна этому человеку. Тому единственному, кто поверил мне и помог выбраться. Мы стояли возле черного входа в здание суда, потому что главный осаждали репортеры.

― Я буду приглядывать за тобой, Сэ́нди, ― детектив привычным жестом, который я видела много раз, взлохматил свои курчавые темные волосы и протянул мне зажигалку. Несколько минут мы молча курили.

― Ты домой? ― Макбрайд нарушил молчание первым.

― Как будто у меня есть выбор, ― я невесело усмехнулась, щелчком отправляя окурок в урну.

― Я подвезу, ― Люк не спрашивал, он утверждал. Пожав плечами, я забралась на пассажирское сидение его Лэнд Крузера и пристегнула ремень.

― Поедешь домой, выспишься по-человечески, ― подмигнул мне Люк, пристегиваясь. ― Пройдет время, и всё забудется, Сэнди.

― Мне нужно сделать лоботомию, чтобы всё забыть, ― хмуро глядя на него, не согласилась я. ― И то не факт, что поможет. 

Я ничего особенного не заказывала на свой последний ужин. Не стала есть и тот, что принесли. Страх сжимал горло так, что я не проглотила бы ни кусочка. Я не смогла исповедаться, потому что кроме фразы "Я не виновна!", которую я повторяла снова и снова, как мантру, я не могла сказать ни слова.

Завтрак не принесли. Оно и к лучшему. Бессонная ночь и постоянная тревога превратили меня в робота. Я механически двигалась и воспринимала всё так, будто это происходит не со мной.

Я спокойно легла на стол и позволила себя привязать. Отстраненно наблюдала за тем, как игла входит в мою руку. А потом, как будто повернули выключатель. Я осознала, что это не сон. Я хотела жить! Я была не виновна! Я не заслуживала смерти!

Но проклятые путы держали крепко, а медперсонал смотрел равнодушно. Я помню каждого из них и могу пересказать все их действия с точностью до секунды. Я все еще чувствую запах духов медсестры и вижу, как интерн отворачивается к приборам и нервно стучит карандашом по коленке.

А потом меня накрыла темнота. Я как будто была под толщей воды. Мне было легко. Зря я боялась умирать. Я растворялась в этой темноте и покое, мысли текли лениво, страх и тревога отступали.

Но вдруг, в какой-то момент, вдалеке появился ядовито-голубой огонек, который быстро приближался. Я наблюдала за ним, а он просто влетел в мой открытый от удивления рот, обжигая горло и легкие. Все вокруг заволновалось, забурлило, меня закружило и понесло прочь из спокойной умиротворяющей темноты, как будто волной на берег выбросило. Сразу ушло спокойствие, вернулся всепоглощающий ужас. И я закричала.

Сил не осталось, я их все вложила в этот отчаянный крик. Где-то на краешке сознания появилась аналогия с младенцем, который с криком приходит в этот мир. Я впала в какое-то оцепенение и снова помню все смутно, как будто это было не со мной.

Сначала худой интерн в очках, сбивчиво читает молитву, глядя на меня. Санитар с дёргающимся глазом ведет меня, как безвольную куклу, куда-то по коридору. У меня берёт кровь трясущимися руками совершенно бледная рыжая медсестра, а хмурый доктор задумчиво считает мой пульс. Все они буквально полчаса назад убили меня, а я сижу здесь. Живая.

― Как такое возможно? Она была мертва десять минут! У неё должна была наступить смерть мозга! ― слышу голос, но смысл слов не доходит до меня.

Заикающийся капитан Джонс отводит меня обратно в камеру, из которой меня уводили навсегда. Потом вечно уставший государственный адвокат (он, кажется, был свидетелем на казни), который вёл мое дело, говорит об апелляции и подсовывает какие-то бумаги на подпись.

Лишь утром, увидев обеспокоенное лицо Лу́каса Макбрайда, детектива, ведущего мое дело, я вынырнула из своего ступора. 

Каким путем он добился пересмотра дела, я не знаю. Так же не знаю, почему все это время он мне верил. 


А теперь он везет меня домой и приговаривает, что все наладится. Я не верю в это. 

* * * 

Отстегнув ремень и открыв дверцу, я начала выбираться из машины.

― Если хочешь, я останусь, ― я видела, что Макбрайд беспокоится.

― Не нужно я справлюсь, ― уверила я его.

Я стояла на крыльце до тех пор, пока его Лэнд Крузер не скрылся за поворотом, и только после этого вошла в дом.

Головная боль настолько сводила меня с ума, что я не могла думать ни о чем, кроме своей постели. Но чувство ответственности заставило меня пройти по дому, и я, проверив все двери, активировала систему безопасности, машинально делая себе заметку в памяти заехать завтра в охранную компанию и поменять код. Здесь была куча народу, начиная от полиции и заканчивая компанией по уборке, не знаешь даже, кто может потревожить.

Наконец-то я смогла выпить таблетки и расслабиться в своей постели на приятно пахнущих простынях.

Головная боль прошла быстро, а вот сон не шел. Я лежала и тупо пялилась в потолок. Дом был непривычно тихим. Я поднялась и отправилась бродить по комнатам, сама не зная зачем.

Забрела на кухню и увидела забытую на столе шкатулку с маминой коллекцией чая. Она одна в доме любила чай. Я, папа и мой старший брат Дэвид отдавали предпочтение кофе. Странно, но впервые за все время от воспоминания о семье горло не сдавило спазмом.

Налив воды в чайник, я нажала кнопку и открыла шкатулку. Решила, что заварю первый попавшийся и наугад вытянула пакетик. Малиновый. Мамин любимый.

С дымящейся кружкой я направилась обратно в свою спальню, но краем глаза уловила какой-то странное движение в коридоре.

― Кто здесь? ― спросила я в темноту и, осторожно ступая, прошла по коридору в гостиную.

У окна кто-то стоял.

― Кто вы и что вам нужно? ― сердито спросила я, щелкая выключателем. Женщина обернулась и в следующую секунду кружка с чаем из моей руки полетела на пол. ― Мама?!

А потом наступила темнота.