3
Гость, явившийся с Той стороны, издалека походил на обычного путника.
Бесцветный плащ сливался с тенями древних деревьев, среди которых петляла тропа. Под широким капюшоном невозможно было увидеть лицо, но Морин этого и не требовалось. Первым его узнало сердце ‒ рванулось навстречу, как преданный пёс к хозяину, забилось о рёбра. Высокая фигура, твёрдая походка, словно он на каждом шагу врастал в землю ‒ у Морин не осталось и капли сомнения, когда путник приблизился к забору и миновал его через широкую щель, где никогда не было калитки.
Морин растерялась. Да, она, бывало, взывала к нему, твердила ненавистное имя, как молитву, выпрашивала его приход у всех известных богов, словно от этого зависела её жизнь. Но теперь, когда тот, чей силуэт она высматривала на горизонте каждый день, наконец объявился, она не знала, куда себя деть, что чувствовать. Радоваться? Злиться? Словно зачарованная, она подняла метлу и вновь принялась царапать деревянный пол, повернувшись к тропе спиной. Часть её молила, чтобы гость с Той стороны оказался бесплотным видением, которое исчезнет, стоит только отвернуться.
Тем более жутко было ощущать на своём теле немигающий взгляд.
‒ Приветлива, как всегда.
Морин зажмурилась, до боли стиснув черенок в руках. Только не этот голос.
‒ И всё так же прекрасна.
Яд мгновенно растекся по жилам. Морин вскинула голову ‒ глотнуть воздуха перед тем, как камнем уйти на дно.
‒ Я рада тебя видеть... Креван.
Имя, сорвавшееся с губ неудержимым вздохом, отозвалось болью в сердце. Сказанное вслух, оно звучало совсем иначе, чем в мечтах и мыслях, не столько зачаровывало, сколько пугало, предвещая испытание.
Морин решительно развернулась ‒ ни к чему откладывать неизбежное ‒ и позволила взгляду янтарно-багровых глаз иглой прошить её насквозь, как пойманную бабочку. Она в действительности была здесь в ловушке ‒ долг жрицы не позволял оставить дом. И Креван, разумеется, об этом знал.
Но разве не ради этого она приняла сан много лет назад?
‒ Как девочки?
Морин поспешно оглянулась, словно впервые очутилась на собственном крыльце. Появление Кревана, как всегда, спутало все мысли ‒ а больше всего на свете Морин ненавидела ощущать себя растерянной дурочкой.
‒ Прекрасно, спасибо, что спросил, ‒ ответила она, и её губы растянулись в напряжённой улыбке.
‒ Ночные гости чудят?
Креван указал на разбитое окно. С затаённым трепетом Морин оглядела его ладонь, слишком гладкую для странника, с белыми полумесяцами ногтей.
‒ Да, беспокойная ночь выдалась. Позову деревенских, починят.
Испещренные светло-голубыми прожилками ноздри Кревана втянули воздух.
‒ Давненько здесь не было чужих.
Креван сделал ещё один глубокий вдох. Правый уголок его губ, отливавших лиловым, дёрнулся вверх.
‒ А последний, кто был, напитал дом злобой на многие месяцы вперёд.
Морин отмахнулась, отводя глаза.
Два полнолуния назад она попросила прислать помощника из деревни, чтобы приладить разболтавшуюся дверцу кухонного шкафчика, и явился он ‒ коренастый, бородатый, с колкой искрой во взгляде. Закончив работу, он остался в доме ‒ сперва на одну ночь, а потом и на следующую, хотя вовсе не походил на того, кто мог бы понравиться Морин. Черты его округлого лица уже стёрлись из памяти, и теперь, отрезвев, она никак не могла понять, что тогда нашла в нём. С первой ссорой всё закончилось так же стремительно, как и начиналось.
‒ Он больше не вернётся, ‒ торопливо проговорила Морин, боясь, что присутствие другого мужчины, пусть и случилось много недель назад, заставит Кревана снова исчезнуть. ‒ Он мне не нужен, клянусь. И я ему тоже.
‒ Звучит досадно.
Глаза, полные желчи, снова обожгли Морин, когда она рискнула посмотреть в них.
‒ Впрочем, я только рад этому. Не хотелось бы после долгого пути застать ещё одно препятствие здесь.
Морин замотала головой и виновато улыбнулась.
Потерять Кревана ‒ то, чего она боялась сильнее, чем собственной гибели. Да, пусть безумное поклонение порой сменялось презрением, её тяга к нему всегда оставалась неизменной. Многие годы он был её частью, врос в душу, как цепкая лоза, отчасти питавшая, отчасти державшая на весу ту ветвь, которую оплела, и избавиться от неё означало подвести к гибели обоих.
Так думала Морин, и верила в это едва ли слабее, чем в силу Белого пламени.
‒ Мне нужна твоя помощь, ‒ вдруг сказала Морин ‒ и оторопела от собственной смелости. Пусть этот призыв грозил вырваться с первого мгновения, как она поняла, кто перед ней. Но разве можно действовать так открыто, так доверчиво, когда перед тобой чародей?
Креван кивнул, словно она наконец произнесла нужные слова.
‒ Я готов. Чародею по силам то, с чем не справится мужичье. Иначе ты бы так не ждала меня, верно?
‒ Перестань!
Морин на миг прикрыла рот ладонью, пытаясь удержать восклицание, но оно уже звенело в утреннем воздухе, прокатилось эхом в её голове.
Перестань, перестань, перестань...
От напряжения, в котором находилось и тело, и разум, закололо в висках. Бурную реку чувств было уже не удержать: Морин коротко вдохнула, и сбивчивая речь потоком вырвалась из груди.
‒ Я ждала тебя. Очень ждала. Наконец-то ты вернулся! Я не могу больше. Мой огонь... Белое пламя... я не знаю, что случилось. Вера ослабла, или Трёхликий отвернулся, боже мой, что теперь будет...
Нараставшее отчаяние душило, пережимало глотку, отчего Морин быстро перешла на шёпот. Сердце зашлось в бешеной пляске, дыхания едва хватало. На щеках заблестели влажные дорожки ‒ ветерок холодил кожу там, где они пролегали. В сознании обречённой рыбёшкой билась единственная мысль.
Он не выносит слёз.
Креван мгновенно преодолел расстояние, прежде разделявшее их. Иногда он перемещался так быстро, появлялся рядом так стремительно, что Морин даже не успевала испугаться. Она давно смирилась с этой его привычкой, как и с тысячью других особенностей, и они не раздражали, а восхищали её. Благодаря им Креван выглядел ещё более особенным.
Гладкая ладонь чародея задержалась на щеке Морин. Слеза, сорвавшаяся с ресниц, испарилась от сухого жара пальцев.
‒ Я смотрю на тебя и вижу удивительную девушку. Сильную, умную, заботливую. Не знаю, почему этого не замечали другие. Даже отцы девочек.
Морин молча упёрлась лбом в плечо Кревана. Он не отстранился, но и не приблизился. Так они застыли, на расстоянии объятия, которое не могло случиться.
‒ Останься, пожалуйста.
Креван кивнул.