Часть 23.
Хочу быть честным.
Только не понимаю — в чём именно.
Во мне будто есть потребность что-то признать... но странно — слов нет. Они застыли где-то между нервными синапсами, замёрзли и не дают импульса дальше. Ни звука. Ни мысли.
Час... очень поздний. Я даже не посмотрел на часы. Снаружи темно, и все спят — значит, поздно.
Но я не сплю. Я не смог лечь рядом с ней. Это слишком... слишком интимно.
Я ей не близок.
И она мне — нет.
Знаю, я вряд ли приятен ей, но она недопустимо добра — позволила мне лечь на кровать, чтобы я не ночевал на диване.
Хм... а я ведь даже не спросил, может ли она ходить с раненой ногой, когда той ночью тащил её домой. Не спросил, ранят ли её мои слова. Не спросил... потому что не подумал. Я просто хотел избавиться.
От долга перед Тенебрисом. От мысли, что старик прав и у меня нет другого выхода. И... и... от неё самой.
Она каждый раз напоминает мне мать. Похожа...
В моём детском мозге от матери остался лишь размытый силуэт, а она заполнила его своим образом — и это было для меня неприемлемо.
Я хочу уничтожить её.
И хочу защитить — чтобы хотя бы она не исчезла.
Не потому что обязан.
Просто хочу.
Я... возможно, не так уж плох, если не желаю, чтобы один добрый человек просто исчез.
Я сильный. Для меня это не станет трудностью.
А если станет — выдержу.
Человеку, который видел, как дед убивает его мать...
чёрт возьми — как отец убивает свою дочь...
такого человека трудно сломать.
Она ещё молода. Ещё так многого не знает.
Двадцать лет — это вовсе не возраст.
Я смотрю, как она спит под музыку моей детской игрушки. Её сердце так спокойно.
Многие не смогли бы уснуть даже в безопасности, а она... спокойна.
Потому что проста, как ребёнок.
Дай ей хорошую игрушку или повод улыбнуться — и она провалится в объятия сна, как маленький оленёнок, скачущий по лесу и не замечающий, что под кустами его уже ждёт хищник.
Я взял этот проклятый лист и ручку.
Героем быть нельзя — мне нужны люди.
Рафаэль начал писать и на рассвете отправил письмо.
Монастырь ещё не проснулся.
А может, старшие уже бодрствовали.
В любом случае, этот холодный утренний воздух касался лишь их троих.
— Подробно, — произнёс Рафаэль. — Откуда вы узнали, где я?
Бобо и Себастиан переглянулись.
— Ты недооцениваешь своего деда, — сказал Бобо.
— Я делаю с ним только одно — ненавижу. Переходим к делу.
Немного помедлив, Бобо начал:
— Он приходил к нам. Рассказал всё. Сказал, что тебе понадобится помощь.
— Мм, — усмехнулся Рафаэль. — Думает.
— Он всегда думал, Рафаэль, — произнёс Себастиан, и Рафаэль прищурился.
— Вы прекрасно знаете, что я не люблю подтекста. Вы что-то недоговариваете.
Они не ответили, и Рафаэль не стал тратить время.
— Что вы выяснили?
— Ничего интересного, — Бобо пожал плечами. — Живут обычно.
Рафаэля это не устроило.
— Продолжайте следить. Каждый шёпот, каждый тайный взгляд — я должен знать.
И узнайте, кто такая сестра София.
Себастиан и Бобо удивлённо переглянулись.
— София? — переспросил Бобо.
— Да. Знаете её?
— Она мать трёх сестёр — Агапии, Эстеллы и Доротеи.
— Не родная, — уточнил Себастиан. — Они были сиротами. София взяла их под опеку. И присматривала за этой библиотекой.
— Когда-то здесь была лишь огромная библиотека, где хранились редчайшие книги, — продолжил Бобо. — А позже три сестры, в память о матери, построили этот монастырь и навсегда посвятили себя защите и помощи.
Рафаэль несколько раз моргнул, не понимая.
— Что значит... «в память»?
— Она рано умерла. При странных, непонятных обстоятельствах, — тихо сказал Бобо.
Рафаэль нахмурился, растерянность в нём вспыхнула мгновенно.
— Нет, подождите... Алия вчера говорила с сестрой Софией.
— Этого не может быть, — хохотнул Бобо. — Девочке, может, показалось?
— Днём? В здравом уме?
Все трое сразу посерьёзнели. Утро началось тяжело. Впрочем, оно и не бывало лёгким. Но были вопросы, которые требовали ответа — немедленно.
— Где она похоронена? — спросил Рафаэль.
— У неё нет могилы, — ответил Себастиан. — Она была при смерти... и однажды просто исчезла. Куда ушла, что с ней случилось — никто не знает.
Рафаэль понял. Вот почему она попросила Алию найти её. Но, чёрт возьми, как? Как такое вообще возможно? И почему именно Алия?
Может быть потому, что она видит то, что ускользает от других глаз.
— Брат Рафаэль!
Женский крик прорезал воздух.
Рафаэль, Бобо и Себастиан одновременно обернулись. К ним бежала сестра Марина. Лицо её было тревожным. Рафаэль резко поднялся с камня, на котором сидел.
— Брат Рафаэль!
— Марина, что случилось? — дыхание стало тяжёлым. Он автоматически проверил связь — сердце Алии билось чуть быстрее обычного. Вряд ли что-то серьёзное... но Марина произнесла:
— Алия...
И Рафаэль напрягся всем телом, шагнув навстречу монахине.
— Что с ней? — быстро, почти резко.
— Ей плохо.
— Что значит — плохо?
Тревога поднялась к горлу, как приливная волна.
Он уже шёл вперёд рядом с Мариной.
Себастиан и Бобо остались на месте. Это был момент Рафаэля.
Он почти вбежал в комнату, на ходу бросив:
— Она упала? Ранилась? Что произошло?
— Я видела только, что она потеряла сознание.
По телу Рафаэля прошёл разряд.
— Чёрт...
Он распахнул дверь.
Алия лежала на кровати, полусидя, пила воду. Рядом сидела сестра Агапия. Она выглядела встревоженной.
Рафаэль оказался рядом с девушкой, сам не понял как. Его руки нашли её плечи — тёплые, живые — и начали осторожно гладить.
— Алия... — голос звучал мягко, хотя внутри бушевал настоящий шторм.
Она была бледной. Немного испуганной.
— Алия, что с тобой, а?
Он продолжал гладить её плечи, словно хотел убедиться, что она настоящая. Что она здесь. Перед ним.
Алия тихо сказала:
— Мне просто стало плохо... ничего серьёзного.
— Как это — ничего...
— Возможно, из-за ребёнка, — произнесла Агапия.
Они оба замерли. Неловкое напряжение повисло в воздухе.
— В начале беременности такое бывает.
Алия напряглась от этих слов. Всё внутри неё сжалось.
Но, к её удивлению, Рафаэль совершенно серьёзно произнёс:
— Возможно...
Это прозвучало так, будто он уже принял это как реальность.
— Я буду с ней, — он посмотрел на сестру Агапию, и та всё поняла.
Она взяла книгу, оставленную на столе, и, уведя Марину с собой, вышла из комнаты, оставив «супругов» наедине.
Алия попыталась приподняться, но Рафаэль крепко удержал её.
— Нет. Не двигайся. Лежи спокойно.
— Рафаэль, я в порядке.
В его голосе было столько тревоги, что она невольно тяжело вздохнула.
Он начал гладить её волосы, осторожно убирая их с её маленького лица, будто боялся, что они мешают ей дышать.
— Как это произошло? —продолжал он, проводя ладонью по её прядям. — Ты упала? На пол упала?
— Рафаэль...
— Ты ударилась? Где-то поранилась? Тебе больно?
— Рафаэль!
Её чёткий, уверенный голос отрезвил его. Он посмотрел в её глаза — спокойные, ясные.
— Я правда в порядке. Я не падала.
Рафаэль сглотнул.
— Нет... скажи честно. Я ничего не скажу. Не рассержусь. Только скажи правду.
— Я и говорю правду. Я притворялась.
—Пр... притворялась?.. — его брови сошлись от удивления.
Алия кивнула. Потом тихо рассказала, что сестра Агапия приходила к ней принесла ей книгу. Она не могла позволить им узнать, что не способна даже прикоснуться к книгам. Вот и разыграла внезапное недомогание.
— Ничего другого не пришло в голову... — её голос прозвучал виновато.
Но Рафаэль, всё ещё поглаживая её волосы, неожиданно спокойно сказал:
— Молодец. Ты поступила правильно. Ты хорошо спала?
— Рафаэль... ты в порядке?
Его пальцы застыли на её белом плече. Он молча кивнул.
Алию поразила его тихая, заботливая мягкость.
Рафаэль это чувствовал. Очень ясно чувствовал — под своими двенадцатью рёбрами, чётко, почти как трепет крыльев.
Он медленно поднялся и отвёл взгляд от неё.
— Я не чудовище, Алия.
— Но я не говорила, что ты...
— Не говорила. Но чувствуешь, — перебил он. — Я чувствую, как тебе тревожно рядом со мной. Когда я рядом. Когда говорю с тобой. Когда... просто существую.
Алия приоткрыла губы, но слова так и застыли на них. Голос Рафаэля стал почти неслышным:
— Я всего лишь человек. Со своими страхами и болью. Просто Бог всю нежность отдал Каэлю, — попытался он усмехнуться.
Алия тихо встала. Маленькими шагами подошла и остановилась за его широкой спиной.
Рафаэль ощутил тепло её присутствия. Его пальцы сжались в кулаки.
Хрипло он прошептал:
— Когда я был маленьким, мама пела, чтобы утешить меня. А я... я не умею.
Он повернулся к ней. В полумраке комнаты встретился с её яркими золотистыми глазами. Его собственное сердце дрогнуло.
— Понимаешь... забота и нежность — это как музыка. Для кого-то это естественно. А для меня...
Его кадык дрогнул.
— Я не умею красиво петь, Алия, — его голос звучал отчаянно, а руки повисли в воздухе, так и не решившись прикоснуться к ней.
Алия подошла ближе. Своей маленькой ладонью она накрыла его грубые пальцы — и Рафаэль дрогнул.
— Но сейчас... ты заботишься. Даже если думаешь, что нет. Ты уже поёшь, Рафаэль. Просто... ты сам ещё не слышишь своей песни.
И Алия сама обняла его.
Мужчина вздрогнул так, словно ему причинили глубокую боль. Несколько секунд его пальцы сжимали воздух, будто он всё ещё колебался — а потом он сдался. Обхватил её хрупкое тело и прижал к себе так, будто это была последняя капля реальности, за которую можно удержаться.
Впервые ворону показалось, что он может быть не только вестником беды, но просто птицей. Птицей, способной свободно парить в небе... и даже петь.
Поздно ночью Каэль открыл письмо, пришедшее днём.
Письмо от Рафаэля — неожиданное и странное.
Он включил маленькую лампу на своём столе и резко вскрыл конверт. Перед ним выпал небольшой лист бумаги. Чёрными чернилами, резким, угловатым почерком было написано:
«Знаю, старик не отпустит тебя в монастырь, но, ради Бога, будь мужчиной — плюнь на него и тащи свою задницу сюда. Ты здесь нужен. Поторопись!
P.S. Иначе я обижу Алию».
Каэль отбросил письмо и усмехнулся:
— Вот сукин сын!
Всё в стиле Рафаэля: коротко, чётко, по делу. И он прекрасно знал, как на него надавить.
Каэль поднялся, взял дорожный рюкзак и начал собирать вещи.
Завтра утром в монастыре появится второй Корвинус.