Поговори со мной. Часть 3
Стискиваю зубы.
— И чего она хотела? — выдавливаю из себя, все еще погруженный в темноту.
— Услышала о тебе и Лили в новостях. Спрашивала, все ли с тобой в порядке.
— О, в ней вдруг проснулся материнский инстинкт? — злобно усмехаюсь я.
— Знаешь, что бы ни происходило в прошлом, ты все равно остаешься ее ребенком. Она переживает за тебя, — Томас вновь говорит с присущей ему мягкостью и заботой, но это не помогает добиться должного эффекта.
— Переживает? — переспрашиваю я, впиваясь взглядом в своего опекуна. — Чего же она мне не позвонила, раз так волнуется?
— Алан, не будь подростком. Пойми, ей до сих пор тяжело даже просто говорить о тебе, — корит меня Томас. — Но она все же пытается хоть как-то участвовать в твоей жизни.
— Участвовать? Ха! — Я откидываюсь на спинку дивана и скрещиваю руки на груди. — Да я не видел ее ни разу с того самого дня, даже голоса ни разу не слышал. Так какой реакции ты от меня ждешь? Я должен порадоваться, что родная мать вдруг проявила ко мне интерес?
— Все, о чем я прошу, — быть немного мягкосердечней, — поясняет Томас, отчего кровь во мне вскипает лишь сильнее. — Элоиза на самом деле беспокоится, она любезно пригласила нас всех на чай в родовое поместье Церрада.
Я запрокидываю голову и направляю взгляд в потолок с винтажной люстрой в центре, пытаясь остудить вспыхнувшую злость и немного подумать. Домой зовет? С чего бы? Восемь лет ей было практически плевать на мое существование, а теперь, видите ли, приспичило попить чая вместе. Она реально думает, что прибегу по первому же зову? Да как бы не так!
— Отказываюсь, — отрезаю я, выпрямляясь. — Если уж она вздумала наладить отношения, пусть делает это сама, а не через посредников.
— Может быть, тогда ты сам проявишь инициативу и сделаешь первый шаг? Разве тебе не хочется восстановить семейные узы? — не сдается Томас.
«Мне не терпится поскорее закончить бесполезный разговор», — думаю я, но в этот раз отвечаю не сразу.
Поначалу мне было невыносимо тяжело принять, что мама в прямом смысле отреклась от меня. Долгое время я ждал ее прощения, надеялся, что все наладится. Но ничего не менялось, а тот период, когда я так отчаянно нуждался в ней, уже прошел. Из самого важного человека в моей жизни Элоиза Церрада давно превратилась в чужую женщину. Все, что осталось в памяти о ней, — чувства глубокой обиды и несправедливости, и я не готов ворошить этот улей эмоций снова.
— Не вижу причин, что-то менять. Это все, что ты хотел обсудить?
Томас вздыхает, но больше не пытается воззвать к моей совести. Будучи моим опекуном до совершеннолетия, он как никто другой знаком с непреклонностью характера своего «сына». Когда-то ему уже не удалось отговорить меня от посещения школы или переезда в собственное жилье, и сейчас Томас тоже понимает: переубедить меня вряд ли получится.
— Есть ли у тебя мысли о произошедшем вчера? Что скажешь об этой девочке? Думаешь, она здесь случайно? — задает он сразу несколько вопросов.
— Я не особо ей верю. Да, Клеа слишком много знает обо мне, и теперь понимаю, откуда. Но все, что она говорила о себе, больше походит на бредовые сказки. Возможно, все ее рассказы про Севрид — вранье. К слову, ты никогда не упоминал этого мира.
— Я никогда не слышал о нем, — подтверждает Томас. — Но мне известно далеко не все на свете.
Киваю, допуская вариант существования Севрида. Так или иначе, других миров я тоже никогда не видел.
— Причина ее появления здесь тоже странная, — продолжаю делиться своими соображениями. — Чего такого страшного мог сделать один феникс-оборотень, чтобы до смерти перепугать целый мир? Вряд ли кто-то без повода отправит в погоню подобного монстра. А вчера Клеа так и сказала: эта тварь, — литарда, — охотилась на нее.
Томас задумчиво постукивает пальцами по деревянному подлокотнику.
— Фениксы — единственные существа, которым под силу сохранять баланс между реальностями. Но они же могут легко разрушить его. Если брать в расчет этот факт, то любой феникс опасен, — произносит он, глядя в пустоту перед собой. — Любопытно то, что в каждом мире существует одно и то же пророчество. Везде оно звучит по-разному, но суть одна — однажды явится феникс, не похожий на прежних, способный уничтожить все миры.
— И в Севриде уверены, что Клеа тот самый феникс? — задаю вопрос больше себе, чем Томасу.
Если подумать, она определенно необычный экземпляр. Вспомнить хотя бы шрам или взять во внимание то, что Клеа оборотень. Но что вообще считать непохожестью? Клеа ведь и про меня сказала, что я уникален, так как прежде мужчин-фениксов не встречалось. Это достаточное отличие?
— Может, это не она, а я непохожий на других. Я ведь парень, — озвучиваю свое внезапное предположение. — Правда феникс из меня неважный, крыльев и полета продемонстрировать не смогу. Про порталы вообще молчу... — с досадой припоминаю слова Клеа, приведенные в качестве аргумента. Я, конечно, никогда не рвался быть фениксом, но прежде мне и не приходилось никому уступать в своих способностях.
А вот Томаса отчего-то веселит мой поникший вид.
— Думаю, ни один из вас не способен воплотить пророчество, — усмехается он. — Свой уровень ты знаешь сам. Что до Клеа, сил на закрытие портала ей может и не хватило, но научить тебя пользоваться ими она, похоже, способна. И кто знает, может объединив усилия, вы откроете еще один. Почему бы вам не попрактиковаться вместе?
Перспектива тренировок с девочкой-волчицей меня не вдохновляет. Дело даже не в том, что я не доверяю Клеа, — просто мне не хочется осваивать силу феникса в принципе. Томас знает об этом, также как я знаю, что он все еще грезит вернуться домой. Его забота обо мне всегда подпитывалась этим желанием, и я не имею права не отплатить. Поэтому выдыхаю и с сомнением спрашиваю:
— Что, прямо в городе?
— Конечно, нет. В городе слишком много глаз. Советую все же обдумать чаепитие.
Я хмурюсь от того, что Томас вновь упоминает приглашение матери. Еще больше меня раздражает то, что его слова не лишены смысла. Поместье действительно идеально подошло бы для тренировок: в удалении от нашего городка, окруженное огромными безлюдными территориями, укрытыми лесом. Вот только меня туда совсем не тянет.
— Это не единственное подходящее место, — возражаю я, отводя взгляд. — К тому же не известно, захочет ли Клеа помочь.
— Что ж, пойди и спроси у нее сам, — предлагает Томас, поднимаясь с кресла. — Знаешь, еще вчера я был очень обеспокоен произошедшим. Но сейчас думаю, тебе крупно повезло, что Клеа попала именно в Бринсток, и вы столкнулись, пусть и при таких нерадужных обстоятельствах. У тебя появился реальный шанс разобраться во всем. Не упусти его. А теперь прошу меня простить — дела.
Томас двигается к выходу, и я тоже наконец поднимаюсь. В коридоре я нерешительно останавливаюсь у лестницы, помня просьбу Лили, а он без промедления проходит в прихожую. Я не спешу идти к девчонкам, предпочтя сначала проводить Томаса. Мужчина надевает ботинки и уже берется за ручку двери, но вдруг оборачивается.
— Алан, есть еще кое-что, — обращается ко мне Томас. — Хочу попросить тебя как отец. Пожалуйста, будь честен с моей Лилией.
— Но я всегда... — опешив, начинаю было возражать я, но он не дает мне договорить.
— Я знаю, знаю. И все же, не тешь ее напрасными надеждами, если что-то вдруг изменится, — просит Томас как-то меланхолично.
Совсем не понимаю, к чему эта внезапная просьба. Лили в курсе, какие чувства я к ней испытываю и не испытываю. Поэтому сначала я просто хмурюсь — вряд ли что-то может внезапно измениться в моем отношении к Лил, — но потом поддаюсь выжидательному взгляду опекуна.
— Хорошо, — негромко соглашаюсь я, хоть и не вижу в этом смысла.
Томас же, удовлетворенный ответом, прощается и уходит, оставляя меня с мыслями наедине. Еще некоторое время я медлю, прежде чем развернуться и отправиться в новоиспеченное женское общежитие.
Комната Лил находится сразу за первой дверью. Следом за ней гостевая, до переезда служившая скромной обителью мне, и куда с сегодняшнего дня поселят Клеа. По другую сторону коридора — спальня Томаса и его рабочий кабинет. Скорее всего, надумай я заночевать у Линделов теперь, мне предложат комнату на первом этаже рядом с кухней. Раньше там жила гувернантка, пока Лил еще занималась на дому.
Я поднимаюсь по ступеням с чувством тоски по чему-то безвозвратно ушедшему. Кажется, я скучаю по дням, когда Лил бесцеремонно врывалась ко мне с новостями, едва я заходил к себе и не успевал закрыть дверь. Или когда со злостью барабанила в стену, если я отказывался смотреть с ней фильм. И даже по тем редким вечерам, когда после ужина мне было лень подниматься, и я оставался порисовать прямо в гостиной. Лили под надзором гувернантки с усердием выписывала что-то в тетради своим ровным почерком, а закончив, бежала подглядывать в мои каракули. Будто у нее был шанс.
Ухмыляюсь забавному воспоминанию и стучусь. Тут же слышу бодрый голос Лил:
— Заходи, не заперто.
Ручка послушно поворачивается, и я осторожно протискиваюсь в образовавшийся проем, помня, что распахнув дверь шире, рискую зацепить тумбочку и уронить все то ценное содержимое, за порчу которого Лили меня уроет.
— Папа ушел? — интересуется она, оборачивая голову.
— Да.
Лил сидит на кровати, свесив ноги, а напротив, возле высокого окна стоит ее новая соседка. Вместо моей одежды на Клеа теперь бледно-голубое платье. Оно пришлось ей как раз по фигуре, разве что в груди свободное и подол длинноват из-за невысокого роста. Можно было бы сказать, что платье ей идет, но светлая кожа Клеа приобрела в нем слишком болезненный оттенок, став почти фарфоровой.
— Не твой цвет, — сообщаю я, проходя вперед.
Под осуждающими взглядами обеих девушек приземляю свою пятую точку рядом с Лили, и тут же получаю от нее тычок в плечо.
— Эй! — Я недовольно потираю место удара. — Просто сказал, что думаю.
— Лучше б ты вчера сказал мне, что у тебя гости, — ворчит Лил.
— Когда ты звонила, я не был уверен, что она еще дома, — оправдываюсь я и обращаюсь к Клеа: — Думал, ты сбежишь, если не той ночью, то этой точно.
— Вообще-то на диване спать удобнее, чем на сырой земле, — говорит волчица, явно со знанием дела.
Лили морщится:
— Ты оставил ее в гостиной? У тебя же есть еще одна комната.
Ну, вот чего она опять на меня ополчилась? Сдались ей эти манеры гостеприимства. Не было у меня ни времени, ни желания строить из себя заботливого домохозяина. И вообще, диван тоже удобный, сам там засыпал неоднократно.
— Еще комната? — между тем удивляется Клеа. — Где?
— Мансарда с выходом на террасу, — поясняет ей Лил.
— Там наверняка пыльно и грязно. Она же не используется, — подмечаю я в надежде хоть чуть-чуть оправдаться в глазах подруги.
— Тер-ра-а-аса, — сладко тянет Клеа, мечтательно закатывая глаза. — Там, наверное, здорово смотреть на звезды и встречать рассветы.
Я скептически кошусь на нее. Какие, к черту, звезды и рассветы?! Теперь она еще и поэтичная барышня, размышляющая о вечном и прекрасном? Ох... Может, Клеа просто двинутая? То дикая и наглая, то смотрит и говорит так, что мурашки по коже, а теперь вдруг романтичная до одури. Понятия не имею, чего ждать от нее дальше. И совсем не уверен, что хочу у нее чему-либо учиться.
— А можно мне все-таки остаться у Алана дома? — с надеждой просит Клеа.
— Нет, — хором отвечаем мы.
Девушка обиженно надувает щеки.
— Поверь, тебе будет намного комфортнее здесь, — мягко произносит Лили. — Тем более, Алан давно отвык жить с кем-то еще.
Клеа одаривает девушку не самым лестным взглядом. Потом таким же недовольным выражением награждает и меня. Хм... Романтики и след простыл.
— Какой смысл мне оставаться там, где нет тебя?
Я удивленно поднимаю брови.
— Чтобы не спать на улице, например.
Теперь, когда Клеа предложили крышу над головой, я не думал, что мы вновь вернемся к теме жилья. Это напрягает. Надеюсь, за желанием быть ближе ко мне кроется лишь интерес как к фениксу, а иначе мне ее заранее жаль.
— Почему ты так хочешь остаться там? — хмурится Лили. — Алан часто у нас бывает, вы и здесь будете видеться.
Клеа пристально смотрит на Лил. Она отвечает ей тем же, словно вступая в немой поединок. Обстановка в комнате накаляется, но я предпочитаю не вмешиваться и просто жду окончания их молчаливой дуэли. Себе дороже лезть в женские разборки.
Наконец волчица возвращает взгляд ко мне и глубоко вздыхает:
— Ты тоже считаешь, что мне лучше остаться здесь, хилый феникс?
«Разумеется, я так считаю! — проносится у меня в голове. — И почему опять «хилый»?!»
Это обращение, которое прежде я пропускал мимо ушей, сейчас очень задевает. Все потому, что Клеа больше не девушка-оборотень, много знающая про фениксов, а самый настоящий их представитель, причем более удачный.
— Неужели вчера я выразился недостаточно ясно? — спрашиваю как можно спокойнее.
Клеа недовольно фыркает, но пока она не нашлась, что возразить, я спешу сменить тему:
— Никак не могу понять, почему ты раньше не проявляла своих способностей. Ни в бою, ни в доме, нигде...
— В волчьем обличии моя связь с Фо слишком слабая, поэтому и восстановление проходит медленнее.
— Связь с чем? — не понимаю я.
— Не с чем, а с кем, — оскорбляется волчица. — Фо — феникс моей матери.
— Ты дала имя своим способностям? — удивляется Лили.
Клеа возмущенно складывает руки на груди:
— Что значит дала? Он так представился мне. Это его имя.
— Хочешь сказать, что ты и феникс — две разные сущности? — спрашиваю я, потрясенный своей догадкой.
— Конечно. Ты разве не знал, что у них есть личность?
— Нет.
Я оторопело гляжу в одну точку.
Томас никогда не упоминал, что феникс — живое существо. Я привык думать, что это нечто вроде суперсилы, со своими нюансами, не более. А теперь выходит, что во мне уже много лет живет какая-то сущность? Но ведь у меня не было ни малейших оснований для подобного предположения.
Хотя, если подумать, тот бесконтрольный всплеск энергии вчера никак не был связан с моей волей или настроением, и если феникс независимая личность, то, вероятно, он и стал инициатором случившегося. Тогда почему до появления волчицы со мной не случалось ничего похожего?
Меня охватывает чувство досады.
— Значит то, что произошло вчера... — начинаю я, но Лили перебивает, нервно интересуясь:
— Да что случилось у вас вчера?
— Почувствовал разыгравшийся огонь внутри, когда коснулся ее руки.
Я с опаской смотрю на Лил. Похоже, ей хватает благоразумия истолковать мои слова верно, без додумывания и поиска метафорических смыслов. Уже мысленно выдыхаю, как Клеа вдруг отмечает:
— Для меня это было не менее будоражащее чувство.
Она задумчиво почесывает пальцем щеку, а я таращусь на нее во все глаза, не веря собственным ушам.
— Тогда почему сразу не сказала, что почувствовала то же самое? — оторопело выпаливаю я.
— Черт! — все-таки не выдерживает Лили. — Вы хоть представляете, как все это звучит со стороны? — почти стонет она, в отчаянии опуская голову и накрывая лицо ладонями.
— Кажется, ты перечитала романов, — резко отвечает ей Клеа. — Меня, конечно, забавляют твои реакции, но ты выглядишь глупо.
Лил вскидывает голову и зло впивается в нее взглядом. Клеа остается невозмутимой, глядит на Лили с отвращением, так, словно перед ней жалкое насекомое, а не человек. Тут уже не выдерживаю я.
— Тебе стоит извиниться, — настоятельно рекомендую волчице.
Клеа переводит взгляд, и мороз, поселившийся в ее зеленых глазах, пробирает меня до костей. Надменность, с которой она смотрит на нас обоих, просто поражает. Насколько же высокомерна эта севридская принцесса?
— Может просто избавишь ее от ревности раз и навсегда? — с вызовом предлагает Клеа.
— Как-нибудь сам разберусь с этим, — процеживаю сквозь зубы, уловив ее вполне недвусмысленный намек.
— Да уж разберись! А то, боюсь, твою воздыхательницу удар хватит от новости, что мы лежали в одной кровати и обсуждали, не пойти ли вместе в душ, — язвит волчица, адресовав финальные слова Лили. Ухмылка на ее лице становится еще шире, когда она замечает, как лицо девушки багровеет от возмущения.
Вот же паршивка! Прикрываю глаза и медленно вдыхаю, чтобы не выругаться вслух. Что за бред она несет?
— Чего-чего? — Лил в болезненном изумлении переводит взгляд на меня: — Она же несерьезно?
Хочу провалиться сквозь землю. Но сначала придушить эту мелкую гадину.
— Клеа, ты ведешь себя отвратительно. Не переворачивай все так, как тебе удобно, — требую я.
Мой яростный взгляд в этот миг, видимо, настолько выразителен, что девчонка поначалу теряется, встретив его. Но смятение длится недолго — почти сразу она берет себя в руки и вновь принимает воинствующий вид.
— Знаешь, ты интересен мне лишь как феникс, — заявляет Клеа. — По началу это было весело, но ее бесконечная ревность раздражает. Так что будь добр, угомони свою подружку, если хочешь узнать, как услышать голос своей спутницы.
Прежде чем я осознаю, о какой спутнице речь, Клеа отходит от окна и, минуя нас с Лили, устремляется к выходу.
— Буду ждать внизу, — бросает она через плечо, уже на пороге. — Разберись побыстрее, хочу поскорее увидеть комнату с террасой.
Мы остаемся вдвоем в неловком молчании.
— Прости. Она права, я вела себя слишком глупо, — после долгой паузы виновато произносит Лили.
— Лил... Твоя ревность не только ее напрягает. — Я устремляю взгляд к носкам своих ног. — На самом деле, нет ничего, что могло бы ее вызвать, но...
Поворачиваю голову к Лили. Она сидит поникшая и тоже грустно смотрит в пол перед собой. Темные волнистые локоны скрывают часть огорченного лица, но печаль ничуть не портит его красоты. Лил невероятно хороша собой. Я понимаю это. И совру, если скажу, что не желаю ее. Но... Лили та, кто знает меня лучше, чем кто-либо. Она та, чьи чувства я так боюсь ранить.
И все же Томас прав — мне стоит быть честным.
— Почему я вообще должен оправдываться перед тобой? — заканчиваю я.