Ты мне нравишься. Часть 2
***
Кто бы мог подумать, что обычная вечеринка завершится таким кошмаром. До сих пор не верится. Я чуть не умер сегодня, да?
Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Как же я выжат.
— Тяжелый день? — интересуется водитель.
Похоже, вид у меня и правда жалкий.
— Можно и так сказать, — отвечаю устало.
Голос звучит отстраненно даже для меня. Отворачиваюсь к окну. Говорить не тянет: уж слишком много впечатлений для одного вечера. К счастью, водитель понятливый — навязываться не стал.
Взгляд слепо скользит по фасадам и вывескам. А в памяти — рваная кинопленка: вечеринка, тварь, волк, тварь, Лили рыдает. И снова — тварь, волк, крыльцо, Лили, «спасительная» дверь... Все случилось так быстро. Но кадры растягиваются, как в тумане. И мельтешат дальше: вой сирен, свет фар, поток чужих лиц и голосов.
От госпитализации мы отказались — отделались шоком, синяками и ссадинами. Но душной комнаты в участке не избежали. Суета смешалась с усталостью, запахом пота, дешевым кофе и неестественной холодностью Лил. Успокоительное выжгло из нее все эмоции. Она отвечала сухо, подробно, без дрожи и пауз, словно зачитывала выученное на зубок руководство по уходу за азалией.
Чуть позже Томас — отец Лили и когда-то мой опекун — забрал ее домой. Он выглядел обеспокоенным, но расспросами не донимал. Спросил только, целы ли мы, и предложил переночевать у них.
Томас давно считает меня семьей, переживает не меньше чем за дочь. Но даже годы, прожитые вместе с Линделами, не сделали нас настолько близкими, чтобы я без раздумий принимал его заботу. В этот раз я тоже отказался — сказал, что мне нужно лишь несколько часов спокойного сна в своей постели.
Кое-что меня все же тревожит. В наших показаниях не было ни слова о пламени, но на дороге могли остаться обожженные следы; хуже — если кто-то заснял меня. Стену огня вряд ли видели: она быстро потухла. А вот шар вполне мог попасть в объектив. Или в чью-то память. Конечно, мало ли что в темноте почудилось, но...
Медленно выдыхаю.
В который раз эта проклятая сила приносит больше проблем, чем пользы.
Мне было почти пятнадцать, когда мой мир раскололся на «до» и «после». Все началось с обычной ссоры. А закончилось...
В носу свербит.
И сразу вспоминается вкус той горечи, что оставляла гарь. Запах расходился по всей спальне. Сорванная штора лежала бесформенной массой среди осколков и свежего пепла. Он оседал на пол хлопьями. Точно мертвый снег. В глазах матери застыл ужас. В голове разом все смолкло. Только звенели эхом слова, въевшиеся в самую суть моего естества: «Ты не мой сын... Ты монстр».
В тот день гнев стал материальным. Стоило мне хоть немного вспылить, как рядом что-то трещало, билось, вспыхивало. Я стал живой угрозой, причиняющей боль даже тем, кем дорожил.
Лил...
К счастью, на ее руке не осталось шрамов. Они отпечатались во мне — виной за случайность. Нелепую, ужасную случайность, когда я резко обернулся на раздражающий оклик.
Свет встречных фар бьет в глаза, и я жмурюсь. Пламенный уголек неприятно ерзает внутри. Душно.
«Ты не мой сын... Ты монстр».
Настоящим приговором стал первый пожар в школе.
Тогда ни я, ни одноклассник, посмевший поглумиться над моей семьей, не представляли, во что выльется наша драка. А класс взрывался. Буквально. Стекла хрустели и шли паутиной, искрила проводка, мебель тлела и дымилась. Воздух словно выжали от влаги и превратили в раскаленный металл.
Паренек отделался на удивление легко: разбитым носом и несерьезными ожогами. Правда, шарахался от меня, как от психа, уверяя всех, что я ненормальный, неуязвимый, с «глазами демона из самой преисподней». Ему не верили. Пока еще не верили. Но «демон Церрада» уже прижился.
Пальцы сжимаются.
Из раза в раз я вцеплялся в край парты и, закрыв глаза, отчаянно считал вдохи, пока свечение в радужках не угасало. Но «совпадения» все равно происходили. Из-за меня в классах менялись окна, загоралась куртка обидчика или вспыхивала машина навязчивого ухажера Лили. Шепотки за спиной становились громче, а стена одиночества — выше.
Томас настаивал на домашнем обучении. Он почти умолял. И был прав. Но сдаться — означало признать, что я монстр. И мы нашли иное решение. Я предпочел глотать таблетки, чтобы глушить эмоции, и старался не реагировать, когда все внутри желало взорваться. Понадобилось целых три года, чтобы научиться осознанно вызывать пламя и запирать его внутри.
«...Ты монстр».
Брови нервно дергаются. Я прислушиваюсь к шелесту шин. Выдыхаю.
Тот парень вскоре после драки сам сменил школу. Но чаще такие проблемы улаживал мой опекун, с которым мне невероятно повезло.
Томас Линдел тоже обладал силой неприсущей этому миру. Только был скорее колдуном или алхимиком. Магией в чистом виде он почти не пользовался, зато создавал поистине удивительные зелья. Его успокоительное работало, в то время как аптечные таблетки совсем не задерживались в моей крови. Творениям Томаса часто не находилось аналогов. Например, он делал снадобья, искажающие память: парочка капель — и свидетель моего срыва получал смутный образ измененного воспоминания или терял его полностью.
Вот только сейчас не та ситуация. В любую минуту моя жизнь рискует стать еще хреновей.
Нельзя стереть из памяти десятков людей труп неизвестной зверюги. Нельзя удалить фото и видео, которые уже наверняка разлетелись по сети. И если мое пламя засветится в интернете, Томас не поможет. Одно дело — пожар от «случайной сигареты». И совсем другое — парень, швыряющийся огненными шарами на камеру.
Быть нормальным? Похоже, это несбыточная мечта.
— Приехали.
Открываю сонные глаза. Машина тормозит у тротуара напротив небольшого дома с высокой мансардой. Я расплачиваюсь, благодарю за поездку. Водитель желает доброй ночи и уезжает.
Ноги сами несут меня к дому. По краю дорожки из-под плитняка пробились сорняки. Газон зарос. Обычно на двор я смотрю только, когда Лили или неравнодушные соседи пытаются пристыдить за его вид. Но внимание цепляется за ерунду, лишь бы не разматывать клубок мыслей. Почему, например, у меня нет подсветки у входа? Надо сделать. Или перестать возвращаться среди ночи.
Правда, сейчас почти утро. Тусклый свет уже пробивается сквозь облака. И — его хватает, чтобы даже без лампочек разглядеть лежащую на крыльце собаку. А может, волка?!
Серьезно?
Я останавливаюсь перед ступенями, не рискуя подходить ближе. Зверь поднимает голову и смотрит на меня. Под ребрами сжимается жгучий ком — я узнаю эти умные глаза. Волк. Тот самый.
Лишь сейчас понимаю, что волк в городе, пусть и на окраине, удивляет не меньше, чем кошка-монстр посреди улицы. А теперь он еще и у моей двери. Не похоже на простую случайность.
Как он вообще добрался сюда? Все время шел за мной? Нет. Он оказался здесь раньше. Тогда как узнал, где я живу?
С каждой секундой вопросов становится все больше. А вот сил на поиски ответов не осталось. Ладно. Хорошо. Все нормально — просто волк, спасший мне жизнь, наведался в гости. Не похоже, чтобы он пришел навредить.
— И чего же ты ждешь на моем крыльце?
Волк, не вставая, отодвигается от двери, освобождая проход. Из груди зверя вырывается едва слышный стон. Он несколько раз сглатывает и выжидающе смотрит на меня.
Отбрасываю мелькнувшую было мысль о ветеринаре. Это опрометчиво, но еще одну серию объяснений мне не вынести. Поэтому я осторожно вынимаю ключи из кармана и открываю дверь. Волк встает и, как только проем становится достаточно широким, неторопливо, по-хозяйски проходит внутрь.
— А, да, конечно, заходи. Чувствуй себя как дома, — произношу я, следуя за ним.
Включаю свет, захлопываю дверь, бросаю связку ключей на тумбочку. Волк улегся на полу гостиной и теперь следит за мной. Снимаю кроссовки, перекладываю телефон из кармана толстовки в джинсы, оставляю толстовку на спинке дивана. Наконец, подхожу ближе и осматриваю гостя.
Шерсть спуталась, слиплась от грязи и крови. Морда сплошь в бурых пятнах. На боку четыре пореза. На месте схватки они казались глубже и длиннее. Я даже сомневался, выживет ли он. Рад, что обошлось.
И все же ветеринар бы не помешал. Раны неглубокие, но их стоит обработать, возможно, зашить. Вряд ли дома найдется все необходимое. Да и не врач я. Первая помощь дикому зверю — затея рискованная.
Задерживаю взгляд на пасти.
Быть добычей — сомнительное удовольствие. Мне не понравилось.
Смотрю на израненный бок. Возвращаюсь к глазам. Странным таким. Безмятежным.
Впрочем, изображать овечку уже поздно.
Прежде всего несу тарелку с водой. Волк долго обнюхивает, макает кончик носа в воду, облизывает его — и только тогда принимается жадно лакать.
— Вот и славно.
Вскоре возвращаюсь с кастрюлей горячей воды и хлопковыми полотенцами, сажусь напротив своего «пациента». Увидь кто-нибудь меня со стороны — отправил бы к психиатру. Но вопреки опасениям волк спокоен: он уже закончил постную трапезу и с интересом следит за моими действиями.
— Я промою раны и приведу тебя в порядок, — зачем-то объясняю ему, смачивая и отжимая полотенце. — Будет неприятно. Потерпи, ладно? И, пожалуйста, не откусывай мне руки.
Волк фыркает, отворачивается и закрывает глаза, словно говорит: «Так и быть». На секунду я теряюсь. И вдруг понимаю: страх ушел — то ли после всего пережитого, то ли от осмысленности зверя.
Аккуратно размачиваю и промокаю один из порезов. Стараюсь не давить, постоянно слежу за реакцией волка. К счастью, он не проявляет агрессии, и я быстро убираю подсохшую кровь с краев. Однако на следующем порезе тихое рычание заставляет меня отпрянуть. Голова волка отвернута, но стоит лишь коснуться раны — рычание повторяется.
— Ну уж прости. Я предупреждал.
Откидываю в сторону использованное полотенце и окунаю в воду свежее.
— По-хорошему, все это надо бы продезинфицировать. Твое счастье, что спирта или крепкого алкоголя у меня нет. Плесни я его — ты бы от боли взбеси...лась, — осекаюсь я, с изумлением отмечая: это вовсе не «волк».
— Так ты девочка.
Меня вдруг охватывает какая-то странная неловкость. До этого момента я был убежден, что имею дело с эдаким вожаком стаи, бесстрашно бросающемся на врага, как и полагается настоящему мужчине. И теперь кажется совершенно нелепым признавать, что роль храброго рыцаря оказалась женской.
Прерывая мой почти минутный ступор, волчица поворачивает ко мне морду и неспешно опускает голову на пол. Затем она сильнее откидывается на спину и обнажает израненный бок, окончательно сбивая с толку. Это такой жест доверия?
— Так намного удобнее. Спасибо, — только и нахожусь сказать я и возвращаюсь к ранениям.
Разлинованный бок иногда подрагивает под моими руками, но волчица позволяет касаться даже самых глубоких участков ран. Меня забавляет, как поднимается и тут же поворачивается на звук воды ее ухо, когда простирываю полотенце в кастрюле. Губы сами собой растягиваются в улыбке.
— Давай-ка теперь приведем твою мордочку в порядок.
Я говорю непринужденно, словно беседую со старым другом, и все равно немного волнуюсь, когда тянусь к морде, ведь не знаю наверняка, как хищница отнесется к моей затее. Но волчица просто наблюдает, подсматривает из-под приподнятых век, как я убираю кровь с шерсти над ее носом, с шеи и челюсти.
Довольный собой, я отстраняюсь назад и упираюсь рукой с полотенцем в пол. Волчица тоже оживляется: перекатывается на живот и, подняв голову, глядит на меня.
— И вовсе ты не страшная, да, девочка? — мягко произношу я и вытягиваю вперед свободную руку.
Теплый розовый язык облизывает ладонь. Улыбнувшись, я тянусь выше и легонько почесываю пальцами мохнатый лоб. А в следующий миг по телу будто пробегает отрезвляющий ток: острые клыки вонзаются в мое предплечье.
Боль пронзает, моментально растекаясь по руке к плечу и пальцам. Я судорожно вдыхаю в немом крике, и в ужасе гляжу на обидчицу. А в ее глазах читается ликование. Да такое выразительное, точно оно людское, а не звериное. Довольна! Она явно довольна, что обманула меня!
Пасть сильнее сдавливает предплечье. Я стискиваю зубы и жмурюсь, изо всех сил пытаясь не заорать. В памяти невольно возникает образ твари с изуродованной шеей. Становится жутко. Это ведь волчица перегрызла ей глотку, существу гораздо крупнее меня. И еще вопрос, кто из них настоящий монстр.
Проклятье!
Меня охватывает паника, как тогда на темной улице. Я уже взываю к своей силе и даже готов пожертвовать рукой, лишь бы вырваться, но челюсти вдруг разжимаются сами. Мгновенно убираю руку и отодвигаюсь подальше от хищной пасти.
Алые ручейки резво сбегают по горящей коже, усеивая пол мелкими пятнами. Я зажимаю место укуса полотенцем и сердито гляжу на гостью. Кажется, в чем я теперь совсем не уверен, волчица не собирается нападать на меня снова. Однако в обращенном ко мне взгляде я улавливаю нетерпение, словно она чего-то ждет.
— Чего ты хочешь? — спрашиваю серьезно, отбрасывая любезности и уже почти не сомневаясь, что она понимает мои слова.
Волчица поочередно глядит то на мое предплечье, то на свой живот, прижимая уши и возбужденно скуля. Я хмурюсь, когда разгадываю ее просьбу, и все же убираю полотенце. Кровь сразу заполоняет место прокуса и вырывается наружу, но я успеваю отметить, что рана начала затягиваться. Не тратя драгоценного времени попусту, пододвигаюсь и вытягиваю изувеченную руку к волчице. Она затихает и перестает елозить.
Капли крови одна за другой накрывают промытые дорожки порезов. Плутовка явно постаралась цапнуть так, чтобы кровоток был хорошим. Мне даже не приходится сжимать и разжимать кулак для ускорения процесса, так что я быстро прохожусь по всем четырем полосам, а закончив, оборачиваю руку чистым полотенцем.
Возможно внешне я кажусь сдержанным и отчужденным, но внутри отчаянно пытаюсь остудить нахлынувшую злобу.
— Довольна? — спрашиваю я, отодвигаясь подальше.
Волчица склоняет морду и прикрывает глаза, словно в подтверждение, чем злит меня еще больше. Она не просто обманула — использовала. И чувство это невероятно унизительное.
У меня не остается сомнений — волчица с самого начала знала, кто я такой, еще там, на темной улице. Может поэтому и ввязалась в бой? Но что ей с того? Что это за странный зверь такой?!
Дурная ночь...
Когда жжение от укуса стихает, я убираю ткань и стираю подсохшие бурые пятна с уже здоровой кожи. Больше не переживая, что мне оторвут конечности или перегрызут горло, в последний раз смачиваю полотенце и очищаю шерсть волчицы от остатков крови. Затем, стараясь не замечать подлую обманщицу, бегло протираю пол, уничтожая следы нашего «общения», выбрасываю использованные полотенца и споласкиваю посуду. Наконец, я решаю, что на сегодня лимит впечатлений исчерпан, и направляюсь прямиком в спальню, попутно ледяным тоном бросая гостье:
— Мне нужно выспаться. Не шуми и не вздумай лезть на диван.
— Предлагаешь мне спать на полу?
Вздрагиваю и застываю на месте.