Путь

Он был никем и ничем. Пустым звуком. Напоминанием. Тенью без имени.

Но его это, честно, устраивало, пока он был ее тенью.

Он знал, куда они идут, когда она с мрачным лицом стояла и, не глядя в зеркало, заплетала себе косы, как всегда кривые, но тугие. Он стоял у нее за спиной и покачивал угрюмо головой, думая, а как же быть. А что же делать.

Он сталкивался раньше с Охотниками. Он старательно их избегал. Покалеченные, осиротевшие, не помнящие себя, но помнящие цель — очистить мир от скверны, и ради этого они, Охотники, почему-то выбирали уничтожать демонов, а не грешных жалких людей.

И сегодня ее заберет один из этих остолопов с промытыми мозгами, со светящимися глазами, со способностью убивать демонов, со способностью убить его и разлучить его с ней.

Он вздохнул. Он годами, столетиями, тысячелетиями, может? раз за разом выбирал сгореть в объятиях ангела, но не трогать этих ущербных ребят, не будучи до конца уверенным, кто же выйдет живым из этой заварушки. Но по сути ему было все равно. Всегда все равно.

До сегодняшнего дня.

— Я убью его, — прошептал он ей на ухо, сложившись вдвое, втрое, вчетверо.

Она поджала губы и отрицательно качнула головой, уставившись черными, словно стеклянными, глазами в одну точку. Она даже не моргала. Она даже не дышала.

Она надела новое платье, что ей выдали, провела по белой ткани изуродованной ладонью и оглянулась. Рядом с ней на смотрины собирались другие Сестры. Кто-то блевал кровью на белый воротничок от боли из-за выжженных утром голосовых связок, кто-то лежал без сознания, кто-то молился ангелам, уткнувшись лбом в покрытые изморозью камни пола.

— Не смотри, — взмолился он и аккуратно, кончиком хвоста отвернул ее лицо к окну.

Там было хорошо и красиво. На огромных разлапистых соснах лежал мягким покрывалом снег. Он с наслаждением слушал тихое щебетание оставшихся зимовать птиц. Сестры их кормили лучше, чем друг друга. Он не мог видеть птиц. Да и в принципе животных.

Он думал, что это от того, что все эти твари до сих пор оставались чистыми душой. Как младенцы, которые не видели его и которых не видел он.

Как охотники, которые могли пропасть прямо у него перед носом.

— Смотри, какой закат, — растянул свои тонкие губы в зловещем оскале он.

Она вздрогнула, подняла подбородок и последовала за Матерью. Последний раз. Она послушно встала на табуреточку, как на помост, как на витрину, как тушка мяса на продажу. Она смотрела в одну точку на стене. Он встал у нее за спиной и смотрел на входящих в зал охотников.

Они видели его. Они видели и ошарашенно открывали рты. Они обходили его стороной, терли глаза. Один или два осмелились подойти. Смотрели на нее, они пытались улыбнуться ей, заглянуть ей в глаза, но

— Подойди, — шипел он, — ближжжжже...

И охотники, смелые отважные охотники, защитники человечества, победители демонов, они делали вид, что его нет. Он обвивал ее хвостом. Он обматывал ее. Он готов был ее задушить. Он стоял у нее за спиной и ждал, оскалив лениво зубы и глядя откуда-то из под потолка.

Он увидел тот момент, тот страшный момент, когда понял, что проиграл. Ну ничего. Он готов был разорвать мальчишку на части при всех. При Сестрах, при охотниках, при ангелах и демонах, завистливо заглядывающих в окно.

Он смотрел, как в зал вошел мальчишка. Он пил чай. Он был уставший и встрепанный. Он обводил Сестер взглядом и уперся своими серыми глазами в него. Он подавился так забавно. Он сделал к ним шаг. Он улыбнулся и сказал:

— Господь Всемогущий, что ж за кошмар-то такой?!

А потом его глаза потухли на мгновение, мальчишка перевел на нее взгляд и он, демон, явственно услышал, как ухнуло сердце охотника. Он пропал. Он пропал. Он пропал.

И демон зафиксировал этот момент.

Он смотрел в ужасе, сжав оскаленные зубы, все сто, как охотник забирается на табуретку, как он ловит ее, как он дает ей руку, а она, нет, да, она принимает ее.

Демон протянул руку вслед удаляющейся прямой спине. Он каждый день, каждую секунду на протяжении многих лет смотрел ей в спину, и вот она не оглянулась, вот не повела лопатками, не сжала в приветственном жесте кулак у себя за спиной.

Она удалялась.

Она держала охотника робко за пальцы.

Она уходила за ним.

Не с ним.

Демон слышал, как бьется его сердце. Он слышал, как бьется ее сердце. Он стоял и смотрел в пол.

Он стоял и смотрел в пол.

Он стоял и смотрел в пол, а потом поднял голову и взревел свое:

— Нет, сероглазый, нет! — и он облаком пепла вырвался из зала, вихрем зловонного разложения пронесся по всем коридором, он сбивал с ног Матерей, впечатывал в стены Сестер, те только рты прикрывали...

нет

Он ворвался в покои регистрации, где настоятельницы, вонючие жирные свиньи, регистрировали акты купли-продажи, отдавали девочек в лапы охотников, скармливали плоть плоти, но за столом сидела сухая старушка наедине со своими мыслями и засаленной книгой судеб. Она утирала соленые строки и жевала обожженными губами.

нет

Он вырвался во двор, где стояли корзины, где на коленях в снегу стояли Сестры, где провожали Матерей, где открывались и закрывались ворота, но солнце уже опустилось и двор опустел, вычищенный, вылизанный неизвестно чьими усилиями — его ли, демона, их ли, Сестер, или ничего не понимающими охотниками.

нет

Он уловил отклик ее дыхания, намек на запах, отголосок ее молчания и вырвался за пределы стен Орден. Он вдохнул полной грудью, впервые за многие-многие дни без боли, без дыма, без пепла, он расправил плечи, он загородил собой горизонт. Он мог бы заглянуть в глаза ангела, но он замер.

Он замер и смотрел, как охотник посадил на поваленное дерево его Девочку, положил ее голые стопы себе на колени, копошится в своей заплечной сумке, достает вязаные огромные кривые носки и надевает их на Девочку. Он смотрел, как Девочка рассматривала свои руки в огромных мужских перчатках, как Охотник вложил в эти руки полупрозрачное зимнее яблоко и улыбнулся ей.

Охотник встал. Охотник посмотрел демону в глаза. Охотник развернулся и пошел.

За ним последовала Девочка.

За Девочкой последовал он.

Пустое место. Ничто. Безымянная тень.