Путь

Ему неплохо жилось в Ордене. Он бродил по коридорам, оставляя везде свой след. Ошметки кожи, пепел, запах разложения. Он не мог находиться на освященной земле.

Он не мог ее покинуть.

Он ходил шаг в шаг, след в след по стопам Сестер ордена, выносящих на воздушные купания младенцев каждый день. Они ровным строем выходили во двор, ставили в центр одинаковые корзины и уходили. И так каждый день. Шел дождь, шел снег, палило солнце.

Он сбился со счета сколько раз ловил младенцев, что один за другим садились в неустойчивых корзинах. Они вываливались лицом в грязь, в песок, в снег, они начинали орать пронзительно и жалобно, но на них не обращали внимания. Они еще плохо держали головы, но уже пытались найти на них приключения.

Он держал одну девочку за ножку хвостом, вторую укрывал, третьей возвращал в корзину игрушку, а четвертую корзину покачивал ногой. Он кутал их в одеяльца, прикрывал собой от ветра и держал над ними кусок сорванной порывом ветра крыши, словно Атлант небо.

Хорошо быть огромным.

Он прикладывал к их ожогам свои прохладные чешуйчатые ладони и дул на покрасневшую кожу. Он подходил к ним ночью и нашептывал утешительные бессмысленные обещания. Он даже таскал им молоко с кухни, потому что Сестры кормили младенцев не чаще трех раз в день, а он помнил где-то там, тысячу лет назад, что так не должно быть.

Сестры все поджимали недовольно губы и недоуменно поднимали брови, откуда у младенцев столько пепла, в неотапливаемой-то спальне зимой.

А он сгорал. Раз за разом сгорал, собрав все корзины к себе под бок и грея девочек своей смертью.

И каждый раз он возрождался, он возвращался, он находил ее по тишине, по боли и стоял рядом с ней на коленях.

Но он не снился ей.

Он держал девочек за ручки, когда те делали свои первые шаги и хлопал им в ладоши, чтобы они бежали на звук. Он прикрывал им ладонью орущие рты, когда они падали, чтобы проклятые Сестры не пришли со своими полными углей ведрами. Он дул им на ссадины и плел венки из одуванчиков. Он рисовал им солнышки на песке и лепил снеговиков. Он скакал с ними по лужам и ловил бабочек на длинные худые пальцы. Он носил им хлеб. Он вытирал им сопли, носил им воду и прикладывал влажную тряпку ко лбу, он читал им сказки и утешал, когда приснится кошмар.

Но он не снился ей.

Он снился им. Они в ужасе отстранялись. Они переставали с ним говорить, они переставали к нему подходить. Они переставали с ним играть. Они учились молчать, они учились его видеть. Они учились его не видеть больше никогда.

Но он не снился ей.

Она раз за разом касалась его в темноте ладонью, а потом подносила пальцы к глазам и внимательно рассматривала едва заметные следы пепла на подушечках. Она приносила книги из библиотеки и по ночам залезала под кровать, чтобы показать ему картинки. Она иногда невзначай касалась его плечом с легкой улыбкой на губах, пока действительно могла улыбаться.

Она не смотрела на него.

Когда старшие Сестры специально засыпали в их спальнях и гончими рыскали по снам девочек в поисках него, оскалив зубы, вытаращив глаза, она не спала. Она роняла какую-нибудь вазу, таз, зеркало, она будила их, делала жест, просящий прощения а потом терпела, терпела, терпела, сжав зубы, не проронив ни слезинки и улыбаясь в потолок, скосив глаза туда, где в углу забился он и тянул к ней руки,

Он потом сидел у ее кровати и дрожащими пальцами вытирал с ее ожогов грязную кровь, он гладил ее по волосами и просил прощения снова и снова, и снова клялся, что это не повторится.

Она улыбалась и слегка сжимала его палец в своем кулаке.

Она помнила.

Но он не снился ей.

Он сидел вместе с ней на занятиях. Он стоял у нее за спиной, когда ей начали плести косы, и внимательно следил за движениями старшей сестры. Он научился плести косы. Он сидел и смотрел, как зашивают ее платье. Он научился чинить одежду. Он научился читать. Он научился писать. Он научился читать жесты, а вместе с ними и мысли. Он научился бить открытой ладонью по лицу. Он научился воровать еду прямо из миски, прямо на глазах у изголодавшегося ребенка и c непроницаемым лицом. Он научился всему, что делали старшие сестры, на всякий случай.

Он умирал. Каждый день, каждый час, каждый вдох он умирал.

Но он не снился ей.

Она обычно поворачивалась к нему спиной и шла, подняв подбородок. Она не показывала ему покрасневшие от холода пальцы. Она прятала плоть под вырванными ногтями, сжимая кулаки.

А еще она танцевала под снегом. Скакала по лужам. Рисовала солнышки в песке. Она не спала по ночам.

Она не спала по ночам.

Она не спала по ночам.

Она приходила в ясли с дополнительными одеялами. Она разжигала камин. Она хлопала в ладоши, когда девочки делали первые шаги. Она держала над ними простыню и оставалась с ними в дождь на улице.

Она лежала и улыбалась в потолок, принимая наказание.

Она подходила по ночам к окнам и заглядывала в глаза демонам. Он обычно следовал за ней и стоял у нее за спиной, улыбаясь призывно, показывая зубы и напоминая, что он с ними сделает, если они посягнут на нее.

Она помнила.

Она помнила его тихий невидимый шепот. Помнила его бестелесные прикосновения. Помнила так, как ее этому учили, от всей души, со всей четкостью. Она помнила его сердцем и боялась, что если увидит его, то он умрет.

Она была права, конечно... частично... возможно...

Он знал об этом. Он прочитал об этом в пыли. В пепле. В дыхании на стекле ночью.

Он шел след в след. Шаг за шагом. Он оставлял следы пепла на полу и на стенах. Он обволакивал орден сладковатым запахом разложения. Он поедал Сестер. То одну, то другую. Он всегда оставался на шаг позади, чтобы не присниться ей.