Путь

Сперва он шел на расстоянии. Женщина ковыляла на выгнутых под странным углом ногах, раскачиваясь из стороны в сторону, словно лодка, брошенная в ураган. Она несла в руках простую плетеную корзину, и та болталась туда-сюда в такт ее неровным переваливающимся шагам. Корзина взлетала то к лицу женщины, то к ее затылку, из нее вылетали какие-то тряпки.

Он только мог беспомощно протягивать руки в робкой надежде, что успеет, если что, поймать вылетевшего младенца. Он закусывал ядовитыми зубами себе губы, он хватался в каком-то старом забытом жесте за лысую, покрытую чешуей и ядом голову и, если бы там все еще росли волосы, вырвал бы их, вырвал бы и пустил по ветру, подставив безжалостному солнцу макушку... которая и так закипала.

А когда опустилось солнце, женщина с кряхтением села на землю, развела какой-то жалкий костер, достала из орущей корзины яблоко, прислонилась спиной к дереву. Он сел с другой стороны костра, чтобы наблюдать за женщиной и младенцем, но женщина вытянула ногу, ловким движением задрала юбку, отцепила от ремней какое-то странное огнестрельное оружие, закинула дуло на согнутое колено второй ноги и направила его прямо ему в грудь.

Женщина деловито жевала яблоко, похрустывая, и всю ночь не сводила с него взгляд.

В корзине мирно посапывала девочка. Ей явно снились сны.

Они подошли к древнему разрушающемуся зданию на десятый день. Это был старый форт из красного кирпича с тонкими высокими бойницами, круглый, без конца и края. Женщина, казалось, бросила взгляд через плечо из-под опущенных ресниц и уверенно ступила на опустившиеся перед ней ворота.

Он попытался было последовать, но путь ему преградило нечто, что причиняло боль. Он отступил на шаг назад, запрокинул голову и осмотрелся. Вокруг него собрались такие же мерзкие твари, как он сам. Они сидели, стояли, выламывали деревья, перегрызали друг другу горло, поглощали оторванные конечности. Кто-то лежал на спине, закинув лапы за голову, и безучастно смотрел в небо.

— Освященная земля, — сказал один из демонов, равнодушно пожимая плечами. Увидев недоумение на его лице, он подошел к невидимому барьеру, положил на него ладони откинул голову назад и ка-а-ак хрястнул лбом. Он расколол себе череп, сломал нос, у демона вытек один глаз. Он отошел от барьера, шмыгнул и пояснил:

— Видишь? Проход закрыт.

— Можно было и словами объяснить, — заметил он.

— Не, — отмахнулся когтистой лапой демон, — мы же теперь неразумные существа.

И с ним, с демоном, трудно было спорить.

— Подеремся? — лениво предложил демон. Он как бы невзначай выковыривал косточку из зубов. — Насмерть?

— Не советую, — тихо ответил он.

— А если мы нападем стаей? — предположил демон. — Ты большой, нам надолго хватит.

— Не советую, — спокойно повторил он.

Демоны, конечно же, все равно напали. Они пытались прокусить его чешуйчатую шкуру, но только наглотались яда и корчились на земле — разъедаемые, теряющие плоть, умирающие, чтобы завтра проснуться и попытаться снова.

Он вздохнул медленно, прислонился спиной к барьеру и тихо бесшумно сполз по нему на землю. Он уперся плоским затылком и смотрел в небо. Там он заметил стопу шагающего куда-то ангел. И впервые увидел птицу.

Интересно, она съедобная?

Он поднял руку к палящему солнцу и заметил, как та мигнула, растворившись на мгновение в воздухе.

Младенец просыпался.

Он развоплощался.

Хорошо. Это хорошо...

Он услышал визг. Это не было похоже на плач голодного ребенка или ребенка, вынужденного часами спать в мокрой пеленке. Это был вопль чистой раскаленной добела боли. Рафинированный ужас. Отчаяние. Безнадежность. Смерть.

Он ударил ладонями по барьеру, и те взорвались ошметками плоти, крови и костяной пыли. Он оббежал крепость по периметру. Он попытался взобраться вверх, закопаться вниз. Он плюнул и смотрел, как его яд зеленым отвратительным мазком стекает по барьеру, не причиняя тому вреда.

Визг прекратился, и он не знал, хорошо ли это или уже ужасно.

Он бросался в барьер полуразложившимися телами демонов. Он пытался сделать из них лесенку. Он забирался на дерево и тыкал в барьер палкой.

Он видел, как садится солнце. Ангелы закрывали свои глаза и отворачивались. Опускалась тьма, а вместе с пологом ночи к крепости плачущих детей стали приближаться обезумевшие оголодавшие демоны. Они невнятно мычали и тянули руки. Они разбивались о барьер. Они прижимали лица, чтобы заглянуть в окна и их слюни, постепенно смешавшиеся с кровью, стекали и капали к их ногам.

Он был в отчаянии. Он не мог добраться до той заветной корзины.

Все его тело мигнуло.

Он открыл глаза и затуманенным от боли взглядом проследил, как кусочек его плоти, ставший при соприкосновении с барьером ошметком пепла, полетел под порывом теплого ветра, взметнулся вверх, качнулся под облаками и медленно... очень медленно... упал в открытое окно.

Он все понял.

Он прижал свою плоскую морду к стене, та зашипела, чешуя закрутилась, опаленная, потемнела и истлела. Он закрыл глаза и терпел. Он всем своим существом тянулся туда, где в плакал в ужасе младенец.

Вокруг него взметнулся пепел. Он смотрел и следил за дурно пахнущими жженой кожей завихрениями, пока позволяли выплавляющиеся из его глазниц глаза. Он смотрел и молился проклятым ангелам, чтобы его пепел долетел до открытого окна. Чтобы его не подмели. Чтобы его не выкинули.

Хотя стать удобрением для какого-нибудь дерева — не самая плохая участь.

Он распадался.

Он открыл глаза — голодный, злой и отчего-то горящий заживо прямо в камине. Он выбрался кое-как, отряхнулся от пепла и осмотрелся. Потолки были низковаты, окна узковаты, пол холодноват, сам он прозрачноват, а воздух...

Его передернуло от ужаса всем его гигантским телом.

Воздух пах кровью, огнем и слезами. Не было того нежного аромата молока и меда. Не было запаха любви и заботы. Его окружали стены, построенные из боли. Он дышал воздухом сломленных детей. Он ничем не мог им помочь.

Он сделал шаг и обернулся, на холодных каменных плитах остался след его ступни из отслоившейся, сожженной кожи.

Он вздохнул. Это будет долгий и болезненный путь.

Но он планомерно изучал крепость. Комната за комнатой, он открывал двери, он опускал морду в воду купален со льдом и с углем, он заглядывал под тонкие простыни и закрывал в ужасе лапой пасть, находя ряды бездыханных тощих обнаженных тел с заплетенными косичками и открытыми, смотрящими в потолок ничего уже невидящими взглядами.

Он заходил в зал молитв, где на коленях молча стояли девочки, девушки, женщины и старухи. Так же молча они добровольно прикладывали ладони и лбы к углям в жаровне, после чего в гробовой тишине вставали и выходили.

Он заглянул на кухню, где женщина стояла, поджав сухие, обрамленные морщинками губы, и качала головой. У нее на столе лежал десяток картофелин, один кочан капусты и полстакана сухого гороха, а по вторую руку стояли стопки и стопки, и стопки тарелок, которые, судя по всему, так и останутся пустыми.

Когда он дошел до яслей, от его могучего тела осталась лишь тень.

Его не снили.

Он больше не был реален.

Он был только запахом жженой кожи, заполнившим коридоры крепости.

Он услышал тихий мяукающий писк и, ступая практически голыми костями по холодному полу, подошел к корзине.

Он заглянул внутрь, откинул край пеленки и зарыдал горько и безудержно, увидев на лбу девочки злой воспаленный, исходящий кровью и сукровицей ожог.

Он коснулся своими прохладными, покрытыми мягкой чешуей, когтистыми пальцами щеки младенца. Он угугкнула, скосила на него молочные глаза и улыбнулась голыми деснами. На ее щеках еще оставался след от пролитых слез и красные пятна от крика.

Но она улыбнулась ему.

Схватила кое-как за палец и попыталась засунуть его себе в рот.

Он стоял над корзиной, смотрел на дитя и рыдал, зажимая себе пасть кулаком.

— Ну, Сестра, давай посмотрим, как прижился поцелуй ангела... — сказала вошедшая женщина. В руке она держала ведерко с вокнутыми в алые угли щипцами. Она протянула руку к корзине.

Он шлепнул ее по вытянутой руке, не думая. Не отрывая взгляда. Не обращая внимания. Просто предупредил: не трогай.

Женщина кричала что-то про демонов, рыдала над сломанной рукой, над торчащими костями, осматривала помещение, обвиняла во всем младенца.

А девочка спала, зажав его палец в руке.

А он сел на пол. И остался рядом с ней.