Путь

Он открыл глаза. Он был ничем. Он был чем-то. Он был пустотой.

И в этой пустоте сгорал дотла весь мир.

Он был слаб и мал тогда. Он лежал на земле и тянул то, что когда-то было рукой, туда, к тому выжженному пятну. Он не помнил. Он знал только голод, и голод этот заставлял его двигаться вперед. Он полз, цепляясь странными пальцами за траву, за камни, за пыль, за воду. Он полз и попутно облизывал свой путь, пытаясь насытиться, напиться, просто понять, как жить дальше — а жить очень хотелось...

Он умирал. Каждый день. Каждую ночь. Он умирал, но снова открывал глаза, чтобы увидеть, что оказался в новом месте все таким же беспомощным, жалким, уродливым.

Пару раз, когда позволял ландшафт, он пытался то утопиться, то удавиться, то вальяжно свалиться со скалы...

В последний раз его поймал огромный ангел, положил к себе на ладонь, поднес к самому носу, сощурился, рассматривая тщедушное существо, и печально так произнес:

— Ты должен умереть.

И тогда мир содрогнулся. Сотряслись стены. Всколыхнулась земля. Ангел шептал, и голос его нес разрушения, а он кричал... кричал-кричал-кричал и плавился от жара ангельского взгляда, и разлетался пеплом от ангельского дыхания.

Чтобы снова распахнуть глаза и ползти.

Пресмыкаться.

Ему было стыдно существовать. Но голод был сильнее. Именно голод стал тем фактором, что раз за разом позволял открыть глаза и двигаться вперед.

Впервые он насытился, когда столкнулся с демоном настолько ничтожным, что он смог раздавить его, просто плюхнувшись сверху. Его тошнило, но он рвал зубами зловонную плоть, захлебывался черной обжигающей кровью. Он ел. Жрал. Поглощал.

Он эволюционировал.

Сожрав себе подобного, он не насытился, но набрался достаточно сил, чтобы приподняться, сесть и осмотреться. Он замер. Все это время — сколько уже прошло дней? месяцев? лет? Все это время он не замечал, что происходит вокруг.

Тени — тысячи, миллионы теней ходили по развалинам мира. Асфальт потрескался под тяжестью ангелов, и из трещин где-то пробивалась вода, где-то трава. Здания разрушались прямо на глазах, из окон выпадали стекла, мебель, люди. Последние кричали еще что-то невразумительное, в то время как от них отрывались куски плоти. Демон не сразу понял, что это те самые уродливые тени поглощают людей.

Он сглотнул. Голод. Это был страшный голод.

Он тогда отвернулся, забился в угол того, что когда-то было подворотней и засунул себе длиннопалую руку в рот поглубже. И каждый раз, как во рту накапливалась слюна при виде проходящего мимо растерянного человека, он отгрызал себе фалангу, старательно жевал и проглатывал.

Это было больно.

Но безопасно.

Демоны вокруг него бесновались, ничего не стесняясь. Они предавались отвратительным плотским утехам, нападали на смертных, умывались в их крови и несли разрушения.

— Знаешь, мы же их не видим, — произнес тихий голос. Он вздрогнул и оглянулся.

Рядом с ним сидел человек в каких-то обносках, в порванных кроссовках. Человек дурно пах. Он приблизился к человеку и аккуратно лизнул кровоточащую язву у того на колене. Нет, это было не вкусно. Это было именно так, как он помнил. Кровь на вкус была как кровь, гной пах гноем. От мысли о человеческом мясе начинало тошнить. Только в голове прояснялось, глаза переставали слезиться. Появлялись мысли.

Если я стал таким, значит, такова воля Божья?

Значит, я теперь сильнее?

Значит, я теперь хищник?

Значит, я имею право?

Значит, он моя еда.

И он съел человека. Нет, это не было бездумным поглощением. Он был слишком слаб и мал. Он медленно, очень медленно обгладывал человека, начав с пальцев ног. Человек кричал и извивался. Он, оказывается, был слеп, ранен, болен. Он брыкался, пытаясь сбросить с себя невидимое бестелесное существо, поглощавшее его живьем, без анестетика...

Он отлетал. Он разбивался об стену. Он открывал глаза и возвращался. Потому что он имел право. Он мог.

Его рвало, конечно, много рвало. Приходилось лежать в этой массе, барахтаться, тонуть. Остатки прошлой жизни не позволяли ему смириться с новой позицией верхушки пищевой цепи, но голод...

Потом он встал и пошел. Медленно. Бесцельно. Мир стал простым и понятным. Если рядом демон, его надо съесть, чтобы выжить. Если рядом человек, его надо съесть, чтобы выжить. На самом деле он не видел разницы между демоном и человеком. Все существа одинаково пахли грехом.

Иногда он то тут, то там замечал ангелов, но те скользили по нему печальным взглядом и двигались куда-то дальше.

— Ты должен умереть, — раз за разом шлейфом оставалось от ангельского присутствия в голове.

— Я вообще-то пытаюсь! — иногда отвечал он, грозя кулаками небу, но небу было по факту все равно.

Но однажды он услышал тихий писк. Слабый. Умирающий писк. Он замер, судорожно вспоминая. Котенок? Похоже, но не то... Щенок... нет, точно нет... Птица?.. Он поднял глаза к небу и подумал, что на самом деле не видел ни одного животного с тех самых пор, как открыл глаза сто тысяч лет назад... Но вот опять что-то запищало — прямо тут, прямо у его ног.

Он замер. Принюхался. Пахло чем-то сладким, словно мед с молоком. Пахло горем и страхом. Он опустил взгляд — перед ним стоял каркас... что это было? Он напряг память... машина. Это была машина. Дверь вырвана. Окна разбиты. На сиденье лежит влажная белая тряпка. Рядом сумка, в сумке бутылка молока... и пустота. Это пустота пищала. Плакала.

Грустно так.

Надрывно.

Голодно.

И он понял в ужасе, что где-то перед ним лежит младенец. Нет, он не хотел его поглотить. Он даже не испытывал рядом с ним голода. Только ужас от понимания, что даже если он не видит младенца, то кто-то, какая-то тварь обязательно приползет, вцепится в маленькую ножку и...

Его передернуло от собственных воспоминаний.

Он медленно, очень медленно сел перед машиной и опустил морду. Он сжал кулаки и оголил зубы. Он готов был убивать или умереть рядом с этой машиной, но он сделает все, чтобы продлить этому невидимому младенцу жизнь, он...

Он резко вскинул голову к небу. Разведя облака, на него смотрели глаза ангела. Слишком близко. Слишком жарко. Кончик носа ангела почти касался его макушки, а лицо заменило собой небо от горизонта до горизонта.

Он подскочил. Он втиснулся в машину. Он оплел младенца хвостом и лег сверху, бесполезно шипя на ангела и дрожа всем телом, потому что, сколько бы он ни умирал под небесным взором, это каждый раз было больно.

Но ангел лишь улыбнулся печально и шепотом, едва шевеля губами, произнес:

— Она уже умерла.

Он моргнул ошарашенно. В панике его сознание металось, но он точно чувствовал мирное сердцебиение, слышал сонное сопение. Младенец пах сладкой жизнью, а никак не разложением. Как он сам.

— Тебе тоже надо, — вздохнул ангел, капнул кровавой слезой и двинулся дальше, разрушая все на своем пути.

И он умер.

И он вновь открыл глаза.

Рядом с ним лежал младенец.

И только эхо слов ангела трещало мигренью в мозгу.

Демон должен умереть, чтобы стать человеком.

И он решил умереть.