Путь

Ему было двадцать лет той ночью. Он сидел в плетеном кресле и чувствовал, как теплый ночной воздух подсушивает липкий пот на спине и на плоском животе. Старая футболка свисала с шеи на манер полотенца, а пальцы холодила жестяная банка, только что взятая из старого тарахтящего холодильника.

Ему было хорошо.

Над головой раскинулось ночное небо, слишком темное из-за короткой жизни ночи и усыпанное тусклыми, приглушенными близостью города, звездами. Звезды подмигивали игриво.

Жаркий воздух, в который только-только прорвался намек на прохладу, дышал ему в лицо запахом зеленой травы, сладкими цветами и близлежащим озером. Он купался сегодня в этом теплом, как парное молоко, озере и непонятно было, что жарче: воздух, полный назойливой мошкары, или мутная зеленая вода. Он думал окунуться в это озеро сейчас.

С тихим треском мигнула лампа под крышей, освещавшая небольшую верандочку, где он устроился и слушал стрекот сверчков.

Он закурил.

Мама будет ругаться, конечно, поэтому он и курил ночью, когда никто не читал ему нотаций про чистоту легких, о вреде, о безопасности, о чем там еще обычно причитают. Еще он не хотел курить при младшей сестре, мирно посапывающей в люльке в спальне родителей в пологе из москитной сетки.

Сестра.

Она появилась на свет где-то между зимней и летней сессиями, и он видел ее только на фотографиях и по видеосвязи. И это было... странно. Он смотрел на это пищащее сморщенное существо, пускающее белые молочные слюни, и через экран мог только добродушно посмеиваться и радоваться, что его нет в этом доме. Он тогда пришел к своей девушке и в ужасе рассказывал, какой это, наверное, кошмар. Девушка тогда передернула плечами и потянулась за таблетками, спрятанными в косметичке.

—Представь, если бы я забыла, — сказала она и снова поежилась.

Но сейчас он разгуливал с коляской по пыльным улочкам дачного поселка, щекотал розовые пятки сорванной в поле травинкой и раз за разом поднимал сброшенную гневной ручонкой косынку и снова надевал на маленькую лысую голову. На него смотрели огромные хмурые черные глаза, и только-только начинал угадываться цвет где-то по самой кромке радужки.

Это все еще было странное существо, но, оказывается, он был не против, когда она срыгивала ему на плечо или писалась во время смены подгузника. Он был не против час стоять по пояс в воде и держать ее на вытянутой руке, чтобы она могла побултыхаться в озере и ловить ручонками водоросли. Она была всего лишь... Сестрой. Закончится лето, он вернется в универ и забудет о ней. Но будет с нежностью рассказывать о сестре полушепотом в сумраке общажной комнатушки, проводя пальцами по обнаженной спине девушки.

Он сделал глоток из банки и сморщил нос от ударивших газиков, наблюдая, как на свет мигающей лампочки летит мотылек. Насекомое село на раскаленное стекло.

Он затянулся, прищурившись.

Голова все еще болела.

Вчера он отмечал с друзьями воссоединение и не помнил, как оказался дома, но, когда смог разлепить глаза, на тумбе стоял большой стакан воды, рядом лежала пачка аспирина, а у кровати стоял жестяной таз. Он попытался было встать, но боль ударила тяжелой кувалдой и вдавила обратно в старую, пахнущую какими-то полевыми травами подушку.

— Господи, если я сейчас чихну, я же сдохну, — вяло подумал он и протянул руку за стаканом.

К нему поднималась и воркующая мать с сестрой, и отец заглядывал и звал на рыбалку, заговорщически подмигивая и шевеля бровями.

Вопрос решил дед, принесший ему ложку меда, назвавший слабаком, потребовавший натаскать ему пару ведер колодезной воды, наколоть дров на мангал и встать следить за углями. Дед страдал деменцией, поэтому очень удивился вечером, когда, ворча, притащил ведро воды к мангалу, а там он — стоит, обмахивает угли.

Дед тогда еще удивился, мол, а ты что тут делаешь. А в каком классе ты учишься... Он не злился. Он привык, что дед очень хитро и вовремя забывал все, что ему невыгодно.

Он затянулся.

Свет лампы уже не мигал, он трепыхал, прорываясь сквозь крылья, облепивших стекло мотыльков.

Еще одно насекомое, звонко рассекая воздух, с тихим хрустом влетело в стекло окна. Хрусть. Шмяк.

Он оглянулся и проследил взглядом за планирующим насекомым.

Хрусть. Шмяк.

Хрусть. Шмяк.

Он затушил сигарету, не задумываясь, прямо об деревянный пол веранды и медленно встал, запрокинув голову и раскрыв в удивлении рот.

Больше не было звезд, не было самого неба. Было только бесконечное вездесущее облако мошкары, комаров, мотыльков, бабочек, пчел, и все это жужжало, и все это стремилось куда-то улететь, скрыться, спрятаться. Оно врезалось в стекла, в стены, сгорало в углях, тонуло в воде и сотнями тысячами микроскопических тел осыпалось под под его босые ноги.

Он сделал неуверенный шаг и поморщился, услышав хитиновый хруст, ощутив под пяткой, как размазываются насекомые, превращаясь в грязь на стопе, в мазок чего-то отвратительного на дереве.

Где-то в деревьях чирикнула первая птица. Близился рассвет. Он уже видел алые отблески на горизонте, и там, где не было насекомых, небо приобрело пронзительный, непередаваемый оттенок синего.

Пахло деревом и дымом. Он не обратил внимания, он пытался выбраться с веранды, стараясь каким-то чудом переступить подрагивающий ковер из мошек. Запах, наверное, шел от тлеющих в мангале углей.

Он ступил на землю, брезгливо стал вытирать пятки о влажную от росы траву и увидел в мигающем смутном свете лампы, что это не роса.

Трава была усеяна алыми брызгами.

Трава дымилась.

Он вскрикнул.

На него упала раскаленная капля. Он коснулся плеча, поднес пальцы к лицу и увидел на них бурые разводы кипящей крови.

Было слишком светло. Было слишком горячо. Ему было нечем дышать.

Он поднял взгляд.

Полотно, нет, море, нет, вселенная из ножек, усиков и крыл, составляющая теперь его веранду, полыхала.

Он попытался было вернуться. Он попытался было закричать. Он поднял взгляд к небу и рухнул на колени.

— Господи... — прошептал он.

Кожа на его лице кипела. Глаза покрылись белой пленкой слепоты. Из десен пошла кровь.

Он кричал. А с неба на него смотрел печальный лик ангела, по щекам его медленно стекали кипящие алые кровавые слезы.

— Ты умрешь, — сообщил ангел.

Он видел горящий дом. Разрывающих друг друга на части родителей, превратившихся во что-то многорукое и страшное. Деда, размахивающего в беспамятстве палкой. Мирно посапывающую в люльке сестру.

И он умер.