Николай
Катерина ведёт меня по грунтовой дорожке, которую слегка развезло от дождя и частого курсирования гусеничного транспорта. Я стараюсь не касаться открытых участков кожи Кати, но она прижимается ко мне всё ближе и ближе, легко, незаметно. Мне становится жарко от её близости. Я могу обжечь её, но сейчас боюсь, как бы самому не обжечься.
Она молчит, я тоже не тороплюсь прерывать тишину. Посёлок вокруг нас трудно назвать населённым пунктом: сплошные пепел и труха. Хочется верить, что из этого пепла в скором времени восстанет как птица феникс великолепный город, готовый дать своим жителям ту жизнь, которую они для себя отвоевали.
На ходу разглядываю улицы. И не могу сдержать возгласов удивления или ужаса: все дома разрушены. Нет ни одного целого. Вот избушка, крыша которой провалилась внутрь. От другого крепкого кирпичного дома остались только несущие стены. А вот сваленные в кучу балки, камни и трубы, которые раньше были каким-то хозяйствееным сооружением. Катерина рассказала, что война закончилась только-только, и теперь жизнь потихоньку приходит в обыкновенное русло. Но я смотрю на весь этот ужас и думаю только о том, что многим из этих людей даже хоронить некого. Сколько пропавших без вести, сколько замученных в концлагерях, сколько погибших от шальной пули или бомбы по пути домой. Тем, кто чудом уцелел в этой бойне, придётся восстанавливать дом, в которых они будут жить только с призраками своих родных и любимых. Придётся тяжело работать, чтобы прокормиться в условиях послевоенного времени. Я почти не помню войны, но знаю, что это страшно, и я готов забрать Катерину отсюда в Трансильванию. Но потом вспоминаю: лучше ей будет тяжело в мире, где нет войны, чем там, где война идёт прямо сейчас.
К слову, меч при мне. Я забрал его из покосившейся, но целой избушки Катерины. Он неестественно светится белым сиянием в моей руке, пока мы шагаем.
Наконец, мы подходим к деревенскому клубу: это кирпичное здание, которое чудом не задели вражеские бомбы. Клуб небольшой, внутрь ведёт зелёная железная дверь. Мы входим, и вот что предстает нашему взору: прямо перед нами, у задней стены, стоит стол, за ним сидит мужчина в военной форме. Судя по лычкам, лейтенант. Он что-то пишет в грязной тетради, в которой отсутствует половина страниц. Слева от лейтенанта ещё одна дверь. Оттуда раздаются еле слышные голоса: люди шёпотом переговариваются между собой. Перед дверью стоит часовой с автоматом наперевес. Спина прямая, подбородок подтянут вверх, глаза фокусируются на нас с Катей, когда мы входим. Внимательно разглядывает нас, оценивая, несём ли мы угрозу. Его глаза останавливаются на мече в моём руке, он хмурится и передёргивает затвор автомата.
Офицер за столом тоже поднимает на нас взгляд. Его глаза очень внимательно изучают моё лицо, скользят вниз к всё тому же мечу, его брови сходятся на переносице, а затем он смотрит на Катю и говорит:
— Катюш, что-то случилось?
Она подходит к его столу, я не отстаю. Девушка произносит:
— Здравствуй, Илья. Нам бы с одной из твоих пленных поговорить. — Тут она показывает рукой на меня и проговаривает: — Это мой знакомый, Николай, ему нужно кое-что узнать.
— Николай, значит? — чопорно произносит лейтенант Илья, весь подобравшись. — Помнится, когда мне передали вашу роту, ты из-за некоего Николая чуть было... не он? — Катя отстранённо качает головой, пока её щёки наливаются румянцем. — Ладно. Только если быстро. Их скоро перевозят в Москву. Ждём распоряжения от начальства... сама понимаешь, с минуты на минуту... С минуты на минуту!
И он сердито смотрит на меня, как будто я порчу все его планы.
— Мы быстренько, Илюш! Пять минут, — обещает Катерина, а проводит меня мимо часового.
— Стоять! — он вскидывает автомат, целясь в меня.
Вот это поворот! Не думает же он, что я кого-то из пленных убить решил? Потом его взгляд красноречиво опускается на меч в моей руке и он без слов указывает на стул по другую сторону от двери. Ну да, именно так он и подумал: что я этим самым мечом собираюсь кого-то из пленных убить. Я колеблюсь несколько мгновений. Не та это вещь, чтобы бросать её где попало. Что, если меч пропадёт? Как я в Трансильванию вернусь? Меч-то надо в любом случае отдать Ориану. Но Катерина выжидающе смотрит на меня и я, тяжело вздыхая, кладу меч на стул. Дуло автомата опускается и перестаёт угрожать моей жизни. Нас пропускают внутрь помещения для пленных.
Первое, что бросается в глаза — а точнее, в нос — это тошнотворный запах десятков немытых тел.
— Им что, нельзя пользоваться душем? — яростно шепчу я на ухо Кате.
— Мы и сами на реку ходим купаться, — отвечает девушка. — Можешь не шептать, они всё равно почти не понимают. Большинство здесь всё-таки немцы. А насчёт воды — ты посёлок-то видел? Коммуникации разрушены, водопровод восстанавливать несколько месяцев. У нас рук свободных нет. А водить их каждый день на реку можно только по одному — у нас один дежурный и один постовой. Представляешь, сколько это времени? Их тут тридцать человек!
В её словах определённо есть смысл, но жалость к людям никуда не испаряется. Какие бы преступления они не совершили, базовые права должны соблюдаться — хотя бы право помыться. Они, может и преступники, но всё ещё люди.
Они лежат на грязных одеялах, худые и измождённые, и с любопытством смотрят на новоприбывших. Часовой за нашими спинами прикрывает нас, держа автомат наготове. Мы обходим пленных, стараясь не наступить на них. А я сосредоточенно вглядываюсь в лица, выискивая девушку, которая может рассказать мне, кто я такой. Катя подводит меня к пленнице в дальнем углу. У неё грязные русые волосы до плеч, она сидит на полу, обхватив руками колени. Когда мы входим, она поднимает на нас глаза, и тут же отводит. Она, должно быть, думает, что мы пришли её перевозить в Москву, поэтому я опускаюсь на колени и спрашиваю:
— Ты меня понимаешь?
Она кивает.
— Ты можешь говорить?
Ещё один кивок.
— Ты переродок?
— Да, — слышу я её хриплый, ломкий голос, полный удивления.
Она натягивает рукава кофты на ладони и поднимает на меня большие зелёные глаза, а я продолжаю спрашивать:
— Ты помнишь что-нибудь о своих прошлых жизнях?
— Каких ещё прошлых жизнях? — спрашивает она. — Что это значит?
Я хмурюсь. Она не возрождалась в других мирах? Но Ориан был так уверен... Я некоторое время раздумываю над тем, задавать ли мне следующий вопрос, потом все-таки спрашиваю:
— Что ты умеешь?
Без всяких слов следует ясный и лаконичный ответ: из её тела вырастают шипы. Один, торчащий из ключицы, белый как снег, закручен жгутом. Другой, серебристый, сочится чем-то сиреневым. Третий беспрестанно мерцает. Таких шипов у неё около десятка, и все разные. Я моментально вспоминаю, что говорил Ориан: девушка-переродок с шипами. Именно о ней он говорил.
— Ты умеешь этим управлять? — интересуюсь я.
И снова более чем лаконичный ответ: шипы моментально втягиваются внутрь.
— Как ты научилась этому?
Она не отвечает, качает головой.
— Эй! — мне хочется взять её за плечи и встряхнуть. — Отвечай, как ты научилась это контролировать?
В комнату тут же врывается лейтенант Илья и оттаскивает меня от девушки.
— Пять минут прошли! Поговорил — катись отсюда!
Он выталкивает меня из комнаты, и я с облегчением хватаю меч, который клянусь больше не выпускать из рук. Катюша выбегает следом. Лейтенант Илья выпроваживает нас на улицу, а сам входит обратно в клуб, дописывать свою тетрадь.
Я только делаю шаг, как лицом к лицу сталкиваюсь с человеком.
— Прошу прощения, — произношу я, обходя его.
Но, когда я поднимаю на него глаза, то понимаю, что куда-то проваливаюсь: я уже видел этого человека. В Трансильвании.