Николай
Когда меня поглощает тьма портала между мирами, картинка перед глазами начинает стремительно меняться, будто кто-то неутомимо жмёт на кнопку смены пейзажа. Картинки сменяются так быстро, чтоя неу спеваю разобрать, что было на предыдущей. И, в конце концов, брешь выплевывает меня как инородное тело, застрявшее в её глотке, в холодное тусклое помещение.
Я морщусь: прямо мне в глаза бьёт свет. Осознаю, что меня вышвырнуло на пол вверх лицом. Не то чтобы это придает мне уверенности. Если здесь есть опасность, лучше бы встречать её на ногах. Поэтому я рывком встаю на ноги, из-за чего в глазах резко темнеет.
Когда темнота рассеивается, я вижу проступающие очертания небольшой комнаты. Надо мной висит одинокая лампочка без абажура. За столом, занимающим треть пространства, сидит девушка. Катерина. Я узнаю её русую косу, толстым жгутом перекинутую через плечо; её тонкую изящную фигурку, которая на фоне серых облезлых стен выглядит чужеродно. Было бы куда уместнее, если бы её окружала роскошь Форт-Гритисса, а не эта серость.
Её руки прижаты ко рту, раскрытом в немом возгласе, глаза широко открыты, спина откинута к стене вместе со стулом, на котором она сидит. Её взгляд опускается к мечу, который я сжимаю в своей руке.
— Коля... — шепчет она, не веря собственным глазам.
Меч выскальзывает из ослабевшей ладони и со звонким стуком падает на пол.
— Катя? — шепчу в ответ.
Она бросается в мои объятия, плача, и я отскакиваю от неё так стремительно, что она оступается и чуть не падает. Я злюсь от того, что не могу помочь ей, подхватить на руки, и даже просто дать ей коснуться себя, чтобы убедиться, что я на самом деле жив, и это не её фантазия или галлюцинация.
Она плачет пуще прежнего, и у меня в горле застревает ком. Я понятия не имею, как её успокоить, если я и сам чуть не плачу.
— Прости, я не могу тебя коснуться, я причиню тебе вред! — выпаливаю я, прежде чем она снова попытается обнять меня или коснуться руки.
— Как это? Что ты такое говоришь? — она смотрит на меня, не понимая, что происходит.
— Это правда. Я не знаю, как тебе это объяснить...
Слова застревают в горле, словно бы само моё нахождение в этом мире мешает мне признаться в том, что я не человек. Что я тогда делаю в мире людей? Вот резонный вопрос, который я и сам себе задаю с тех пор, как здесь оказался. И, если я в прошлой жизни тоже не был человеком, почему тогда я был здесь? Или я всё-таки был человеком? Тогда что со мной случилось, что я стал переродком, или как там это назвал Ориан? Всё это только путает меня ещё больше. А вот слова о том, что я не человек, так и не могут сорваться с губ — словно это неправильно, противоестественно. Мне кажется, что здесь это прозвучит нелепо или безумно. Тогда как в Трансильвании это совершенно нормально. Вот какая большая разница между двумя параллельными мирами, она ощущается даже в том, что говорят тут и там; чем дышат тут и там; в том, как думают тут и там. Это головокружительно и пугающе одновременно.
— Я не человек, — наконец выдыхаю я.
Катя застывает на месте, и на её лице появляется кривоватая вымученная улыбка, которая сменяется гомерическим хохотом. С моего лица медленно сползает любой намек на былую осторожность. Она считает, что я с ума сошёл!
— Катя, я не шучу. И я не спятил. Я действительно не человек.
Она не перестает смеяться, поэтому, хмурясь, я легонько касаюсь её руки, и она вскрикивает, отдергивая её. Улыбка ушла, на лице озабоченность и смятение.
— Как ты это сделал?
— Говорю же: я не человек, — с нажимом повторяю я.
— Это невозможно.
В её голосе категоричность и уверенность, в моих глазах — отчаяние и страх. Почему она не понимает? Я же своими глазами видел то, что возможно в Трансильвании: разноцветные вспышки магии, фиолетовые и жёлтые глаза нежити, бреши, через которые можно проникнуть в другие миры и части света. Как же мне её убедить?
Я вдруг задаюсь вопросом: а я бы сам поверил, если бы не видел всего этого? Я ведь и в самом начале не понимал, правда это всё или Джонатан, Слэйд и Макс надо мной так шутят, пытаясь убедить в том. чего не существует. Вдруг и Катя думает точно так же? Что я сошёл с ума и вижу несуществующие явления, и рассказываю теперь ей исключительно свои фантазии.
Она показывает на меч, лежащий на полу.
— Что это? — спрашивает. — Очень красивый.
— Меч, он принадлежит... одному знакомому, — отвечаю я ей. — Благодаря ему я здесь.
— Как это? — она поднимает на меня свои большие зелёные глаза и как ребенок ждёт ответа.
— Он необычный.
Я осторожно сажусь на стул, боясь, что он может вспыхнуть подо мной. Вроде всё в порядке, поэтому сажусь поудобнее, Катя принимает более непринужденную позу. Рассказываю о Трансильвании, о Джонатане и Максе, о Фаундере, о замке Форт-Гритисс, о своих странных способностях и о теории Ориана. Она внимательно слушает меня, кивает, ахает и прижимает ко рту ладонь, что приводит меня в особое состояние восторга и нежности.
Когда я замолкаю, она дрожащим голосом произносит:
— Не понимаю, как же ты выжил? Я видел, как ты... ты сгорел заживо, Коль! Фрицы кинули в тебя Молотова. Я своими глазами видела, как тебя поглотил огонь, а потом... Светка и Гриша оттащили меня, потому что я так и норовила кинуться тебе на помощь. Что было с твоим телом потом, я не видела. Но ты горел так, что было ясно: ты не можешь выжить. После такого не живут!
Мне хотелось объяснить ей как можно мягче, но получилось жестоко, хоть я и старался придать своему голосу сострадания:
— Так я и умер. И попал в другой мир после смерти.
Катя категорично покачала головой: она наотрез отказывалась воспринимать эту информацию от меня. В моей голове вдруг вспыхивают смутные образы: усатый мужчина с трубкой; чёрные воронки, увозящие яростно отбивающихся людей; падающие на землю церковные кресты и купола; люди в серо-зелёных кителях, вычеркивающие целые абзацы из пущенных в печать книг. Цензоры. Я снова гляжу на Катю и на то, как она покачивается из стороны в сторону, обхватив себя руками. Это не неверие. Это страх. Она боится даже подумать о магии, о других мирах, о параллельной вселенной. Потому что здесь нельзя об этом говорить, фантазия равняется тюрьме или каторге.
— Ладно, — сдаюсь я. — Больше не будем об этом. Расскажи, чем вы сейчас занимаетесь. Война кончилась?
Катя распрямляется: говорить о работе приносит ей удовольствие и делает её более уверенной. В этой теме она как рыба в воде, потому что знает, о чём говорит.
— Да, закончилась пару месяцев назад. Сейчас многих отправили в Германию наводить порядок, Гриша тоже поехал. Союзные государства готовят трибунал для военных преступников. Нас со Светкой оставили присматривать за пленными, пока не издадут указов об их наказании. С нами оставили несколько начальников нашей части, остальные уехали в Москву.
Я почти ничего не понимал из того, о чем она говорит, но слушал и кивал. Кто такие Гриша и Света, я понятия не имел, но, наверное, мы оба их знали. Может, служили вместе.
— Все пленные очень разные, — продолжала щебетать Катя. — Здесь есть армяне, украинцы, французы, даже беженка из Румынии. Мы пока не знаем, что с ней делать, нет документальных доказательств, что она немцам помогала. Но она откуда-то взялась здесь, словно из ниоткуда выскочила, и никак не может объяснить, кто она такая и что здесь делает.
Я настораживаюсь и прислушиваюсь внимательнее.
— Мы поняли, что она румынка, только потому что в батальоне есть один цыган — может, ты его помнишь, его Рустем зовут? И он узнал язык, на котором она бормочет.
Я вскакиваю со стула, и Катя замолкает, испуганно глядя на мою странную реакцию.
— Выскочила из ниоткуда? Говорит по-румынски? А что-то необычное в ней есть? Глаза странного цвета, или еще что? — затараторил я.
Трансильвания — так раньше называли княжество на Балканах, на территории современной Румынии и Венгрии. Если всё так, как я думаю, девушка просто провалилась в брешь и очутилась здесь.
— Нет, ничего необычного.
— Мне нужно её увидеть, — требовательно говорю я.
— Коль, ты с ума сошёл? Она пленная! — Катя крутит пальцем у виска. — Как я тебя проведу?
— А нам не обязательно туда идти, — произношу я, крепче сжимая в руке меч. — Достаточно дать волю фантазии.
*Порадуй авторку голосом и комментом под главой*