Джонатан
Я до сих пор не могут прийти в себя, когда вспоминаю, как мы обнаружили тело Тоби. Это стало для всего Протеста той самой точкой кипения, когда решимость сменяется оцепенением и падением инициативности. Я гляжу на своих ребят и всё, что вижу — это скорбь вперемешку с усталостью. Им нужна хоть какая-то победа, хоть самая маленькая, но нужна непременно. Иначе Протеста не станет. Мы и так потеряли слишком многих. Год назад нас было пятьдесят человек, теперь нас в пять раз меньше.
Ребята всё ещё уверены, что в гибели Тоби виновен Николай. Я же знаю, что это не он. Во время убийства Николай был рядом со мной, я уверен, что он не мог очутиться в двух местах одновременно. Это противоречит здравому смыслу, но ребятам не докажешь. На моей стороне только Слэйд, который тоже собственными глазами видел Николая с нами.
Ориан позволил нам похоронить Тоби в своём великолепном саду, который располагается сразу за гостиной. Это место больше похоже на оранжерею, где царит вечное лето. Посреди оранжереи, которая накрыта таким же куполом, как и гостиная, разрастается настоящая беседка из длинных узких стеблей, которые оплетают вьющиеся розы. Кажется, будто цветы растут всюду: на стенах, на земле, даже друг на друге. И всё это сплетается в единый цветочный натюрморт. Некоторые растения не имеют цветов, некоторые распускаются роскошными разноцветными бутонами, с некоторых свисают пышные грозди сочных ягод. Здесь есть и обыкновенные цветы, такие как магнолии, розы, пионы, бархатцы, лилии, тюльпаны, маки, а есть цветы из разных миров, как трофеи Ориана в его замке. Одни цветы распускаются в полнолуние, испуская приятное серебристое сияние; другие переливаются всеми цветами радуги; третьи вдруг вспыхивают, охваченные пламенем, и, догорая, распускаются вновь.
Среди всего этого великолепия нашлось место для могилы Тоби. Ему бы здесь понравилось — среди всех нас он был истинным ценителем прекрасного. Стоило только уловить его взор, когда он проходил по замку Ориана. Взгляд Тоби задерживался на всем: от хрустальных люстр, искрящихся волшебным светом, до изысканной лепнины под потолком. Он восхищался всем, что подходило под определение «красота». Думаю, его последнее пристанище придётся ему по душе.
После похорон Ориан провёл нас в столовую, где безликие уже накрыли стол. Каждый из нас поднял бокал халагардтского Сумрачного вина. Его так назвали за глубокий фиолетовый цвет, почти цвет индиго, какой бывает в небе в сумерках, когда солнце уже зашло, но ночь ещё не наступила. И вкус у него точно такой же: горький, с приторно-сладким послевкусием.
Николая не было видно со вчерашнего дня. После того, как мы обнаружили тело Тоби, ему пришлось уйти, чтобы не провоцировать членов Протеста. Правда, он находится где-то совсем рядом, потому что я периодически слышу его мысли. Иногда он призывает меня, но я бы в любом случае не смог сейчас к нему прийти. Только поздним вечером или ночью. Ну или нужно каким-то образом отправить ему весточку, где искать меч.
Моя способность к мыслечтению очень быстро прогрессирует. Если раньше я слышал обрывки чужих мыслей, а иногда и вовсе только их эмоциональную окраску, то сейчас я могу видеть чужими глазами, слышать то, что слышат они, и абстрагироваться не удается ни на секунду. Чужие мысли теперь всегда в моей голове. Это так сильно меня отвлекает от всего, что происходит в реальности, что порой я теряю нить разговора или забываю, о чём говорил минуту назад. И как мне заглушать чужие мысли я не имею ни малейшего представления. Я постоянно раздражаюсь из-за того, что мне не удается сосредоточиться на беседе, и это не ускользает от внимания моих соратников. Вот и сейчас Слэйд смотрит на меня, словно я смертельно болен.
— Дружище, ты как? — интересуется он, стараясь скрыть обеспокоенность за напускной небрежностью.
Пожимаю плечами:
— Сижу на поминках парня, которого поклялся защищать и оберегать. Чувствую себя как человек, которому нельзя доверить даже комнатное растение, не то что другого человека.
— Нам всем будет его не хватать, — успокаивающе произнёс Слэйд. — Но тебе не стоит себя винить. Ты не мог предвидеть такого.
— Я должен был! — твёрдо произношу я.
Самое худшее во всем этом даже не то, что Слэйд меня успокаивает, а то, что на самом деле он не думает то, что говорит. На самом деле он думает так же, как остальные: я не уберег, я виноват, я не предвидел, я недостаточно обезопасил всех; я не веду нас к победе, я веду нас к поражению. Чтобы понять всё это, мне понадобилось меньше секунды. А успокаивает он меня только потому что я его друг. Если бы он видел во мне лидера, как остальные, то уже ушёл бы.
Может, это и было бы правильным решением: распустить Протест и открыто выступить против Фаундера в одиночку. Правда, это больше походит на самоубийство, потому что равку выступить против Фаундера — это всё равно что кролику выступить против тигра. Нелепо и безнадёжно.
Не найдя в себе сил больше смотреть в лицо лучшему другу, который лжёт мне, я выхожу из зала в оранжерею. Как раз в это время сгорают и распускаются снова огненные цветы, поэтому помещение под стеклянным куполом то освещается горячим красноватым светом, то погружается в вечерние сумерки. Я смотрю на могилу Тоби и думаю о том, как мы до такого докатились. Меньше чем за неделю мы потеряли троих! Плащи без проблем пробираются куда угодно, и нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.
Вообще-то мы намеревались поджечь одну из башен, чтобы Ориан, сам того не ведая, показал нам местонахождение меча. Это та самая часть плана, где приходилось уповать на человеческий инстинкт. Когда что-то идёт не так, человек всегда бежит защищать самое дорогое. Просто, если бы загорелась башня, Ориан смог бы её восстановить, но смерть Тоби... ни в одном из миров нет такой магии, которая могла бы вернуть к жизни умерших.
Вдруг я улавливаю мысли чужаков. Раньше я не слышал таких голосов в окрестностях Форт-Гритисса. По рукам бегут мурашки, хоть и фигурально, поскольку на практике у меня их быть не может. По позвоночнику ползёт что-то влажное и холодное, вызывая во мне дрожь. Не может быть!
Вместе с тем, как прямо ко мне приближаются чужие мысли, в которых нет ничего, кроме ненависти и желания убить, я слышу ещё одни хорошо знакомые мысли. Николай возвращается оттуда... где бы он до этого ни был.
Я распахиваю двери оранжереи, чтобы предупредить Ориана, и он понимает всё по моим огромным глазам, когда встречается с ними. Пол дрожит, вздымаясь хребтами и ломая мраморные плиты друг о друга. Воцаряется самый настоящий хаос. Мои ребята вскакивают из-за стояла, выхватывая оружие и рассредоточиваясь перед дверьми в оранжерею. Вторая группа идёт к входной двери. Я становлюсь подле Ориана — он со своей тростью стоит посреди зала, выпрямив спину и глядя прямо перед собой, как истинный хозяин, защищающий свои владения. Вокруг нас собирается столько безликих, сколько успело прискакать на защиту Форт-Гритисс. А затем стеклянный купол над нами взрывается миллионом искрящихся осколков, они осыпают нас с головы до ног. Я чую дерущий горло запах крови: кому-то рассекло лицо. Ориан не двигается с места и меня пригвождает к полу одним своим взглядом. К нам подскакивает Николай, его мысли скомканы и разбросаны, я не могу прочесть ничего, но он выпаливает:
— Их несколько десятков, а возглавляет их...
На мгновение время останавливается. Буквально. Я всё чувствую, всё вижу и слышу, как обычно, но время будто застыло. Мы словно застряли в вязком, как джем, воздухе, не в силах двинуться или сказать что-нибудь. В двери столовой входят, скользя по воздуху, тридцать человек в черных плащах. Во главе всей этой армии вышагивает человек в вычурном белом костюме с золотой оторочкой. Чёрные с седыми нитями кудрявые волосы мага собраны в хвост. Лицо худое, под глазами красные круги, и по всей коже тянется бесконечный узор из тонких трещин.