Джонатан
Моего сокамерника зовут Алекс. Я узнаю это после того, как он отправляет весточку моим друзьям с четким сообщением: «Не ищите меня. Убирайтесь из замка». Это отнимает почти все его силы, и некоторое время он ничего не говорит. Потом спрашивает:
— Если ты равк, то почему до сих пор не смылся отсюда? Верёвки тебя не могут удержать, тем более, тебя не кормят.
— Это не простая верёвка. Какая-то заколдованная, — я морщусь, снова пытаясь натянуть крепко удерживающие запястья узы. — Видимо, на равков и рассчитана.
— А они всё продумали, да? — удивляется Алекс, обдумывая мой ответ. — Погань какая. Их бы изобретательность да в мирное русло.
— Боюсь, тогда мы жили бы в мире, где в их услугах больше никто не нуждается, — отвечаю я.
— И это верно, — усмехается сокамерник.
Надеюсь, Алекс не винит себя в том, что доставил мне неудобства, пока я его кормил с рук, а эти самые руки неимоверно жгло верёвками. Я напротив чувствую себя так, словно хоть как-то и кому-то был полезен. Нет ничего хуже не только неизвестности, но и невозможности действовать. Даже малое деяние — хоть на минуту продлить кому-то жизнь — и то лучше, чем совсем ничего.
Пока я размышляю, дыхание сокамерника становится глубже и размереннее. Его пульс замедляется, тело медленно погружается в анабиотический сон. Если ничего не делать с его раной, то он будет засыпать всё чаще, пока не уснёт навсегда. Я с каждой минутой всё явственней ощущаю смрад разложения от его шеи. Кровь уже почти не течёт, теперь оттуда вытекают гной и ихор, распространяя зловоние на всю нашу крошечную камеру.
Среди тех, кто нас здесь держит, наверняка есть лекари. Но никому не приходит в голову его лечить. Даже рану не промывают, поэтому это приходится делать мне, как только нам снова приносят еду.
В этот раз приходит только один плащ. Из открытой двери в камеру проникают косые солнечные лучи, зыбкие и неровные, утренние. Рассвет уже растаял, но солнце ещё не вошло в полную силу. Плащ ставит на пол миску с мерзкой на вид кашей и стакан воды, а посуду из-под предыдущей трапезы уносит с собой. Вся пантомима занимает не больше минуты, и этого времени мне не хватает, чтобы рассмотреть, что находится за дверями камеры.
Я бужу Алекса, поскольку запах еды его не пробуждает. И не удивительно: даже будучи совершенно невосприимчивым к человеческой пище, я уверен, что она не воодушевила бы даже оголодавшего бродягу.
— Эй, друг! — трясу я его за плечо. — Тебе поесть принесли.
— Не нужно, — отмахивается он.
— Я тебя накормлю, — говорю я.
Он неистово трясёт головой, отказываясь.
— Пусть хоть один из нас выберется отсюда живым, — хрипит он.
Дело совсем плохо. Я отставляю еду в сторону, с некоторым трудом отрываю кусок своей рубашки и макаю его в стакан с водой. Рубашка у меня, конечно, не самая чистая, но всё чище, чем пол, на котором лежит Алекс. Я начинаю искать рану на его теле. В темноте плохо видно, но даже так я могу разглядеть ужасную рваную рану на шее, словно его полоснули когтями. Я промачиваю края раны тряпкой. Щупаю его лоб. Кипяток. Снова мочу тряпку в воде и кладу на лоб Алекса. Он тихо стонет, но не просыпается.
Я думаю о том, что, если бы он был равком, то рана бы залечилась сама по себе. К тому же, он не связан по рукам и ногам, как я. Эта идея вдруг захватывает меня. Я мог бы его обратить. Но я не могу поступить так, пока не услышу, что он сам этого хочет. Это должен быть его осознанный выбор. Только так можно стать равком. Ты должен действительно этого хотеть.
Чтобы стать равком, нужно для начала быть магом. Мы уже выяснили, что Алекс определённо маг. Осталось дело за малым. Мне придётся его убить.
Между желанием спасти его и вынужденным выбором убить кого-то навязчивым красным флагом маячит сомнение: вдруг я убью его, а он просто умрёт? Вдруг он не захочет продолжать цепляться за жизнь, пусть и в такой неприятной ипостаси, как равк? Я метаюсь в сомнениях, и они приносят мне больше боли, чем страдания Алекса, которые он испытывает прямо в эту самую минуту. Должен быть другой выход. Слишком неопределённый исход. Пятьдесят на пятьдесят — либо да, либо нет. Это чересчур даже для меня. Не я должен делать этот выбор.
— Алекс? — тихонько зову я.
Он не отзывается. Я прислушиваюсь к нему другим слухом: дыхание отрывистое, хриплое; сердце гоняет кровь по сосудам слишком тяжело, натянуто, словно по тонким трубкам с перепонками и засорами. Оно стучит глухо и неровно: бум... бум-бум... бум... бум... бум-бум... Интервалы между сокращениями его сердечной мышцы становятся всё дольше. Ему осталось совсем немного. И на не заданный мной вопрос он уже не ответит. Пора делать выбор.
Я вообще не должен бы думать обо всём этом. Где-то там Макс, совсем один, в такой же тёмной камере. Связанный по рукам и ногам, напуганный. Где-то далеко отсюда моя команда: ребята, которые без моего командования и шага не сделают ни в одну из сторон. Они всего лишь куча мальчишек, объединённых мной: очень храбрые и мотивированные, но безалаберные и несобранные. Если их некому будет вести, они так и не соберутся.
Надежда только на Слэйда. Единственный, в ком есть лидерские качества. Он способен и без моей помощи увести Протест подальше отсюда. Есть Форт-Гритисс, есть Халагардт; в конце концов, всегда можно сбежать на Инсула-Уршилор — обитель всех беженцев из-под гнёта Адельманна. Только вот есть у Слэйда одна особенность: он не возьмёт на себя ответственность до тех пор, пока не поймёт, что другого выхода уже нет. Только безнадёжность ситуации может сподвигнуть его на подвиги. Хоть бы он понял, что это и есть та самая ситуация: безнадёжная и отчаянная.
Все эти мысли одолевают меня, и я проваливаюсь в тяжёлый, беспокойный сон. Как и другим равкам, сны мне не снятся, но при этом я могу плохо спать. Ворочаться всю ночь, ощущать духоту помещения, в котором сплю, то и дело просыпаться, чтобы уснуть вновь.
Когда я пробуждаюсь, то вижу Алекса, который приподнялся над полом и жуёт принесённый плащами бутерброд с маслом и сыром.
— Тебе лучше? — спрашиваю я.
— Немного, — отвечает Алекс. — Могу есть эту гадость собственными руками.
— Рад за тебя, дружище, — говорю я.
Я стараюсь, чтобы радость звучала искренне, но удаётся мне это плохо. Я знаю, что это значит: безнадёжным больным всегда становится лучше перед самым концом. Я всё ещё слышу его хриплое дыхание и сбившийся сердечный ритм.
Сам я чувствую себя ужасно, но не настолько, чтобы пенять на судьбу: моему сокамернику куда хуже. Горло дерёт от жажды. Прошло больше полутора суток с того момента, как я последний раз питался. Хотя, как ни странно, кровь Алекса не пробуждает во мне голода. Это необычно, потому что, если верить ему, он — не нежить, а маг, а значит, он тот, чья кровь вполне подходит для питания нежити. То есть, для меня.
Никакой жажды бы не было, если бы я регулярно получал кровь. Хотя бы раз в день. И тогда моё тело не просвечивало бы, а было бы плотным и осязаемым. Сейчас же ощущаю себя бледной тенью, закованной в цепи, как Кентервильское привидение.
— Если ты можешь подняться, — обращаюсь я к Алексу, — может, ты смог бы развязать верёвку?
Я показываю ему свои связанные руки. Он кивает и подползает ко мне. Несколько минут ковыряет верёвку, пытается даже разгрызть зубами, но безуспешно.
— Прости, друг, — извиняется он, — не получается. Узлы как будто клеем намазали.
— Ладно, придумаем что-нибудь, — произношу я без особой уверенности.
И вдруг за дверью раздается какой-то шум. Кто-то рычит, слышны звуки борьбы, а потом дверь распахивается, и в подвал бросают ещё двоих мужчин.
— Сидеть здесь и не рыпаться, ублюдки! — тяжело дыша, говорит «плащ» и запирает дверь.
Я вглядываюсь во вновь наступившей тьме в лица новоприбывших. С моих губ срывается разочарованный стон. Похоже, Вселенная услышала мои молитвы, но, как всегда, переврала их: на полу камеры лежат Николай и Слэйд.
*И снова просьба поставить голос этой главе. Спасибо!*