Джонатан
Это самая фатальная ошибка в моей второй жизни. Если не считать ту, которая вообще привела к ситуации, в которой мы все оказались пленниками.
Как только я проводил Николая в его спальню, мы вышли на разведку. Лагерь был небольшим — максимум человек пять-шесть, поэтому я решил взять с собой Макса и Майка. Я думал, троих для разведки будет вполне достаточно. Но стоило нам засесть за большим деревом позади палаток, я сразу почувствовал неладное. На деле плащей оказалось около двух десятков, они выскочили так внезапно, что мы и пикнуть не успели.
На моих глазах убили Майка. Правильнее сказать «казнили» — за предательство. Маги не терпят других магов в стане врага, и им плевать, что мы считаем свою позицию правильной и милосердной. Им не важно, что каждый маг придерживается своего мнения, а у некоторых среди нежити есть родные и друзья. Когда Майк упал, поверженный чужими знаками, я ощутил как кровь стынет в жилах. Перед глазами тут же пронеслось всё, что мы с этим парнем перенесли вместе: голодомор, плен, скитания, надежду — когда в отряд стали приходить другие. Мне казалось, что падение Майка заняло целые столетия, прежде чем его голова коснулась устланной влажным мхом земли.
Меня и Макса куда-то поволокли, предварительно завязав глаза. В какой-то момент мы переместились в пространстве: секунду назад меня волочили по влажной траве, а в следующий миг я почувствовал гравий, больно обдиравший колени. Сразу после этого нас с Максом разделили. Потом меня просто заперли в каком-то тёмном месте, сняв с глаз повязку и оставив связанными руки и ноги.
Я сижу здесь часа три, не меньше. И, помимо меня, здесь есть кто-то еще. Я слышу его хриплое дыхание и тяжелый мокрый кашель. Он раздирает его, словно бедолага никак не может вытолкнуть из лёгких какую-то особенно прилипчивую заразу. Мы молчим. Вероятно, ему может быть больно говорить. В спёртом подвальном воздухе омерзительно воняет кровью.
Остаётся надеяться, что действие моего последнего глотка крови закончится как можно скорее, и моё тело начнёт меняться. Возможно, верёвки соскочат с моего бестелесного призрака. Маги, конечно, умные ребята, но иногда хочется сказать им отдельное спасибо за их беспросветную тупость.
Я с ужасом вспоминаю о том, что в замке остались мои люди. Возможно, в этот самый момент Макса допрашивают, выведывают у него, сколько нас, где мы прячемся, есть ли среди нас еще равки и перевертыши. Когда на Максе живого места не останется, придут за мной. А уж когда поймут, кто я такой... Я, конечно, ничего не скажу, сколько бы меня не пытали. Но Макс! В нём есть недюжинная доля эгоизма. Конечно, меня бы он никогда не сдал, мы слишком крепко связаны. Но вдруг его начнут шантажировать? Скажут, что убьют меня, если не сдаст явки и пароли. Мысленно держу кулачки за Макса. «Только не сдавай наших, Макс», — беззвучно умоляю я.
Проходит время, прежде чем в комнату входят двое плащей. Через открытую дверь проникает тусклый свет, но его хватает, чтобы я смог разглядеть своего сокамерника. Он очень бледен, лоб и шею покрывает испарина, он одет в какое-то рваное тряпьё. Раненный лежит прямо на полу, в пяти шагах от меня, и его веки болезненно подрагивают.
Плащи тем временем ставят передо мной тарелку и стакан с водой. На тарелке хороший кусок зажаренного мяса. Хорошо живут, ублюдки. Но это наверняка какая-то издёвка, потому что они прекрасно знают, что я не ем мясо и не пью воду.
— Ох, прости, — с обнаженным сарказмом говорит один из плащей, забирая тарелку и стакан и ставя перед моим соседом по камере. — Ты же не ешь такое. Как же ты питаешься там, упырь? Друзья подставляют шеи?
Я скрежещу зубами и едва удерживаюсь от злобного комментария. Задрали сравнивать нас с вампирами из детских человеческих книжек!
— Погоди-ка, — говорит второй плащ. — Этот ведь тоже не сможет сам есть. Он ведь ранен.
В его голосе слышится язвительность, и, если бы мои руки не были связаны, я бы уже набросился на него.
— Вот и отличненько, — потирая ладошки, говорит первый плащ. — Покажите, на что способны ваши хваленые взаимовыручка и сострадание.
Затем они проверяют, надёжно ли связаны мои руки и ноги, и уходят, оставляя нас в темноте.
Мой сокамерник хрипит, а потом произносит:
— Эй... Ты не мог бы...
Я еле-еле различаю его слова, а когда до меня доходит, о чём он просит, ненависть к Фаундеру и его приспешникам наполняет меня до краёв. Им мало убивать наших друзей и любимых, они хотят ещё и унизить нас.
Я подползаю к раненному соседу и кое-как связанными руками беру тарелку. Наклоняю её так, чтобы кусок мяса подполз ближе к краю, а затем отщипываю от него кусочек. Мне приходится тянуть руку для этого, так что верёвка впивается мне в запястье. Потом я подношу кусочек мяса ко рту парня, и он, приподняв голову, хватает кусок зубами. Я слышу, как он мучительно долго пережёвывает его, а потом глотает. На это уходит много сил, и он кладёт голову обратно на пол и тяжело дышит.
— Можно ещё? — слышу я через пару минут.
— Конечно.
Я проделываю это ещё несколько раз и, когда он наедается, мои запястья режет от боли.
Я даю ему попить воды из стакана, и тогда он говорит:
— Спасибо.
— Нет проблем, — отвечаю я.
— Извини, — произносит он стыдливо.
Я удивлённо смотрю на него, но он, конечно, не видит. Тогда я спрашиваю:
— За что?
— За то, что не могу сделать для тебя того же.
Мы молчим. Очень скоро до меня кое-что доходит.
— Ты не равк и не перевёртыш, — произношу я.
Это не вопрос, а утверждение, и он не отвечает. Я спрашиваю:
— Ты маг?
Сначала он молчит, а затем тихо-тихо произносит:
— С утра им был. Теперь уж и сам не знаю.
Я не понимаю, что он имеет в виду, но раз был магом с утра, то в моей груди расползается тёплое чувство. Не просто теплое, а скорее, горячее. Чувство надежды.
— Думаю, я знаю, как ты мог бы мне отплатить. Но нужно чтобы ты очень, очень сильно постарался накастовать пару знаков.