Глава 13
Потерять того, кого любил, означает отоспать кошмарный сон до конца: зябнуть от холода до самой смерти.
Людвиг Фельс
Чернота въелась в пространство, и, казалось, стала просачиваться в саму Лилит. Она все не могла открыть глаза, как ни старалась. Откуда-то издалека до нее эхом доносился встревоженный голос Раду, бессвязными обрывками фраз звучавший в ушах.
В голове до сих пор стоял гул, словно там кружил разъяренный рой шмелей. Понемногу вокруг нее стала прорисовываться хижина. Первое, что она различила в расступающейся мгле, было лицо Раду и его нахмуренные брови. Он что-то говорил, склонившись над ней, но слов девушка не разбирала. Мужчина помог ей сесть, она потрясла головой, отгоняя от себя туман.
— Ты в порядке, михи́н? — он держал ее за плечи, легонько встряхивая, Лилит недовольно забурчала. Голова снова начала болеть, а голос Раду казался приглушенным и доносился, словно из-под земли.
— Голова раскалывается... в ушах звон... что это, блин, было?
— Это были духи, девочка. Что ты видела?
— Дай воды, — она закашлялась, в горле першило, а во рту был горький земляной привкус.
Кузнец неохотно отпустил ее плечи и отошел к столу, налил бурую жидкость из кувшина в глиняную чашку. Лилит выпила залпом, затем заглянула в пустую посудину, скривившись:
— Это что за гадость?
— Немного того, немного сего... — сдержанно улыбнулся Раду, прохаживаясь по комнате и задувая свечи. Стоял едкий запах ладана и воска.
— Я ничего не понимаю, — она откинула волосы со лба и растерянно смотрела по сторонам.
Девушка начала монотонно перечислять все, что смогла вспомнить. Чем больше она говорила, тем сильнее хмурился кузнец. Наконец она не выдержала.
— Да что такое?! Разве в этой каше есть какой-то смысл? Говори уже, а то у тебя сейчас брови срастутся.
— Все запутанно, это верно. А самое важное - истинное значение этих символов откроется только тебе, ведь духи говорили на понятном тебе языке, показывая прошлое, грядущее и настоящее. К тому же, половина названного тобой носит как минимум двоякое значение. Взять хотя бы кинжал с розой. Тут важен и ее цвет, и то, как она вилась вокруг лезвия, и то, что это лезвие было ржавым.
Лилит застонала, откидываясь обратно на кучу одеял.
— По-моему, они что-то напутали. Ничего мне не понятно.
— Не торопись. Понимание придет постепенно. Одно я могу сказать точно - тебе нужно вернуться к истокам, они зовут тебя.
— Чего? — она приподнялась, вскинув одну бровь и непонимающе уставившись на мужчину. — К каким еще истокам?
— К твоим истокам, девочка. Туда, где все началось.
Она хотела было что-то сказать, но внезапное осознание заставило захлопнуть рот, не вымолвив ни слова. Девушка плотно сжала губы, погрузившись в свои мысли. Через какое-то время молчание стало казаться звенящим. Мысли роились в голове, и Лилит непроизвольно царапала палец ногтями.
— Я не хочу туда возвращаться, Раду. Что мне это даст? Зачем? — наконец заговорила она.
— Тут не особо важно, чего хочешь ты. Духи говорят - ты делаешь.
— Да плевать я хотела на то, что они там говорят! — вспылила Лилит, вскидывая подбородок. — Мне незачем возвращаться в дом, откуда моя мать бежала в страхе.
— Значит, зачем-то нужно, раз духи тебе об этом говорят. Муравейник - это, скорее всего, символ твоей семьи, дома, ближайшего окружения и тебя самой. Он проваливается под землю, сам себя пожирая. Это - твоя вина, девочка. То чувство, которое сопровождает тебя все эти годы. То чувство, из-за которого ты отреклась от своих сил. Но они никуда не делись, они в тебе. И ты должна простить себя и позволить жить дальше, не оглядываясь назад. А для этого придется взглянуть прошлому в глаза и пережить эту боль до конца.
Лилит молчала. Она так сильно сжала губы, что они превратились в тонкую линию, а в глазах блестели слезы. Когда она заговорила, ее голос казался надтреснутым и словно не ее:
— Мне не нужна эта сила. Из-за нее я потеряла мать. Из-за нее я постоянно теряю близких. Я не просила о ней, я ее не хотела, она не нужна мне! — девушка сорвалась на крик, едва сдерживая яростные слезы. — Если бы не эта дрянь во мне – все могло быть иначе. Я жила бы другой жизнью, мне не пришлось бы все время оглядываться и прислушиваться к шорохам в темноте. Я вышла бы замуж, родила детей и пекла бы им пироги, — на этих словах Раду едва заметно улыбнулся, но промолчал, — я жила бы беззаботной жизнью, которой живут другие, нормальные люди. И мама... мама бы тоже была жива.
Лилит скривилась, играя желваками, яростно смахивая слезы, бегущие по щекам. Она сжимала кулаки в бессильной злобе и старательно отводила глаза, не желая видеть жалостливый взгляд кузнеца.
— Никто из нас не просил такой жизни, но все сложилось так, как должно было сложиться. И мы не в силах этого изменить. То, что ты отказываешься от возможностей, подаренных тебе предками, в угоду давней боли, тоже этого не изменит. Ты не вернёшь ее, сдавшись Гильдии, она умерла не ради этого.
— Она умерла из-за меня! Не ради чего-то, а просто потому, что я родилась с изъяном!
— Нет, девочка, она умерла, спасая тебя. Она не считала это изъяном, иначе не стала бы жертвовать всем ради того, чтобы ты могла жить полной жизнью, — тихо проговорил мужчина, накрывая ее дрожащий кулак своей ладонью.
— Полной жизнью? Постоянно убегать и сражаться за право увидеть ещё один рассвет – это полная жизнь? — она горько расхохоталась. — Да откуда тебе знать, что она об этом думала? — прошипела Лилит, переменившись в лице и одергивая руку.
— Лилит, ты должна взглянуть в глаза своей боли. Только так ты освободишься от нее. А сделать ты это сможешь только там, где...
— Где всё закончилось, — отчеканила девушка, поднимаясь. — Там ничего не начиналось, Раду. Там все закончилось.
Он устало вздохнул, опустив голову.
— От того, сможешь ли ты это сделать, зависит не только твоя жизнь, но и жизни всех нас. Что-то грядет, Ли. Что-то очень плохое.
— О чем ты? — замерла она, нахмурившись.
— Не знаю. Но не тебя одну мучают предчувствия. Подумай над этим, подумай над моими словами и над тем, о чем тебе рассказали духи. У нас мало времени, девочка, у нас всех.
Лилит сглотнула, устремив взгляд на пламя единственной горящей в хижине свечи. Оно дрожало так, словно противостояло порывам ветра, хотя все окна были закрыты. Девушка тряхнула головой, собираясь с силами, и молча вышла на улицу.
Небо на востоке уже начало сереть, и голоса первых птиц впивались в предрассветную густую тишину. Лилит медленно двинулась вниз по улице, наслаждаясь остатками холода уходящей ночи, пробиравшего до костей. Она вышла через пещеру к лесу, а оттуда двинулась вглубь сосновых зарослей, не разбирая дороги.
Когда стены обители, скрытые за вьющимся плющом, остались далеко позади, а сил сдерживаться совсем не осталось, девушка рухнула на землю, не чувствуя боли от впивающихся в колени тонких иголочек.
Она ударила кулаком в землю, затем ещё и ещё раз. Слезы уже ручьем бежали по щекам, а боль, которую она так старательно закапывала вглубь своей души все эти годы, наконец вырвалась наружу душераздирающим криком. Лилит запрокинула голову к серым небесам, безразлично взирающим на ее терзания, и кричала так, что птицы, мирно дремавшие в кронах деревьев, совались со своих веток и испуганно разлетелись по сторонам.
Она кричала с надрывом, выпуская все, что так долго сдерживала. Воспоминания о Лее с годами поблекли, превратившись в сплошной комок боли с проблесками теплых образов, и каждый раз, когда мысли возвращались к матери, Лилит душила их, заталкивая обратно.
«Это все я, мама».
«Это моя вина».
«Мне так тебя не хватает, мама».
Когда силы иссякли, девушка так и осталась сидеть на коленях посреди леса, тихо рыдая. С каждой пролитой слезой, с каждым высвобожденным воспоминанием, ее мысли становились все яснее и чище. Первые лучи восходящего солнца коснулись ее рук, зарытых в пожелтевшие сосновые иголки. Лилит всхлипнула, окончательно успокаиваясь и встала на ноги. Боль никуда не делась, но дышать стало легче, а осколки разбитого детского сердца больше не врезались в ее плоть так сильно. Направляясь обратно к обители, девушка думала над словами Раду, и уже знала, что следует делать дальше.
