Вихорево гнездо

Для меня не существует ни замков, ни задвижек, а что я пожелаю иметь — то уже мое!

Слыхал ли кто сказку о Змее Змеевиче? Что прикинувшись молодым молодцом, удалым удальцом хаживал к чернобровой красавице наместничьей дочери? Бывает засядут наместничья дочь со Змеем Змеевичем в горнице у окошка и ши-ши-ши. А о чем? Никто не ведает.

А был у наместничьей дочери муж — известный на всем Кетхене охотник. Не токо собаки, да ястребы, да соколы верой-правдою ему служили, но и зверье лесное свою дань приносило: лисица хитрость, заяц прыткость, медведь силу, ворон ум.

Неодолим был охотник со свой верной охотою и страшен даже самому Змею Змеевичу, который того со света сжить пожелал. Сколько не пытался он истребить охотника и так и сяк — все никак! Да тут наместничья дочь подсобила. Вступила в сговор подлый со Змеем Змеевичем, своего мужа изжить.

Завела очи ясные под лоб точеный, опустила ручки белые и слегла больной. Испугался охотник: чем жену молодую от хвори лечить?

— Ничто мне не поможет, — молвила наместничья дочь, — кроме пыли волшебной: лежит та пыль за двенадцатью дверями, за двенадцатью замками, в двенадцати углах чертовой мельницы. Коль снесешь ты мне волшебную пыль, то не стану я тогда хворать, стану песни распевать и тебя всяк день забавлять.

Делать нечего — двинулся в путь дорогу охотник. Долго ли, коротко ли пришел охотник со своей охотой к чертовой мельнице. Замки сами отпираются, двери сами открываются. Набрал охотник пыли из двенадцати углов, идет назад — двери сами запираются, замки сами замыкаются. Вышел охотник, а охота осталась вся там: за двенадцатью дверями, за двенадцатью замками. Рвется, шумит, кто клыками, кто когтями двери ломит. Постоял, подождал охотник и с холодом на сердце один домой воротился.

А дома охотника уж Змей Змеевич с женою поджидают:

— Лишился ты своей охоты и пришел твой смертный час! Держи-ка петлю себе на шею.

— Обожди, Змей! — сказал охотник. — Пусть я во власти твоей, а горюном умирать не намерен. Слушай, спою тебе три песни.

Спел охотник одну песню — заслушался Змей. А ворон, что был умен и в ловушку не попал, уж с ветки охотнику каркает:

— Пой, пой, кар! Твоя охота три двери прогрызла, кар!

Спел вторую песнь — каркает ворон:

— Пой, пой, кар! Твоя охота девятую дверь прогрызает, кар!

— Полно тебе! — зашипел Змей. — Протягивай шею, полезай в петлю!

— Обожди, Змей Змеевич! Уж дослушай ты третью песнь! Я пел ее перед свадьбой, спою и перед могилой.

Затянул охотник третью песнь, а ворон с ветки ему каркает:

— Пой, пой, кар! Твоя охота уже последнюю дверь ломает, кар!

Окончил охотник петь. Протянул шею и крикнул напоследок:

— Прощай, свет белый! Прощай, моя охота!

А охота тут как тут, легка на помине: летит туча тучей, бежит полк полком! Змея Змеевича в клочки растерзали, наместничью дочь заклевали. Остался охотник со своей верной охотою век коротать, один горе горевать, а стоил бы лучшей доли.

Любил отец сию сказку Пыле в детстве сказывать. Любила и Пыля ее слыхивать. Грезила девочка сыскать ту чертову мельницу. Выгрести волшебную пыль из двенадцати углов да излечиться от хвори. И об собственной охоте мечтала, чтобы та ради нее прогрызла все двенадцать дверей, взломала все двенадцать замков и примчалась на выручку.

Не ведала Пыля, падки боги превращать иные мечты в кошмары.

↟ ↟ ↟

В углах старой водяной мельницы-колесухи едва ли хранилась волшебная пыль, зато самый обычный сор водился в избытке! Недалече травница вышестала мельницу снизу до низу, а нате, гряда уж мерёжкой заросла! Чудеса чудесатые! Мнилось, не желала мельница окончательно расставаться с видом своим запустелым и всячески Пылиной уборке супротивилась.

Два самопальных чернокнижника корпели над «Серой кожей», временами дергая Юшку и торжествующе тыча в строки перстом. Баггейн морщилась и качала головой. До «Серой кожи» та не притрагивалась. Избегала фейри связываться с волшбой не своейной. Свежо в памяти и у Пыли было, как пухла ее бедная головушка от книги с обрядами брачными народца скрытого. И как не спала она опосля ночами от видений жутких. В сей талмуд по ворожбе черной она и носа казать не смела.

— Слыхали, чаво с Вилки Линдси приключилось? Ну тот, что кожемяка? Он как-то поехал на торг и пропал, три года про него ни вести, ни слуху не было, — звонко и весело затараторила травница с порога. — Затем воротился и пошел опять кожу мять. А тут в одну ночь ему привиделся сон: будто у золотого кольца был привязан конь — что ни шерстинка, то серебринка, а во лбу светел месяц. Поутру встал он и давай клич кликать: кто этот сон ему рассудит. А у Далласа Моррисона есть дочь Иннес, которая может сны растолковывать. Иннес сказала, что видеть лошадь во сне — к богатству и радости жизни. А Вилки в ту минуту кожи мял, держал он в руках двенадцать кож; как услыхал про богатства, задрожал с предвкушения, руки у него затряслись — и разорвал он те двенадцать кож... Добрые кожи были. Продал бы задорого, радовался. А у вас какие вести?

Людвиг с хрустом потянулся. Долго он не разгибал спины. Кончики пальцев пропитались чернилами, а конопатое лицо измазалось в грифеле карандаша.

— Есть добрая и худая весть.

— Начни с доброй.

— Мы узнали, как сотворить философский камень, что всякий метал способен обратить в золото; как наслать засуху на соседские посевы; заставить кур нестись змеями; уморить повенчанных... О, а ты знала, дабы их обратно пробудить нужно шильцем ранить руку жениха и невесты, набрать в пузырьки их кровь, а затем разрезать пяты и в те раны влить сызнова кровь — в каждому свою?

— Фу!

— Пожалуй. Однако в жизнь не додумаешься до такого!

— Даже думать о таком не хочу! А худая весть какая?

Тень омрачило торжествующее лицо Людвига.

— В «Серой коже» ни словечка о том, как обуздать неспокойного духа.

Вот так новость!

— Но ведь Юша в Самайн прорву духов гоняла, как мух хворостиной! — нахмурилась Пыля. — Ты же Берегиня, отчего не в силах совладать с одним неспокойным?

Юшка волком зыркнула на травницу:

— Она не дух сих земель. У меня нет над ней власти.

— Приблудная? — дала диву Пыля. — Я чаяла заложные у мест своих смертей ютятся и далеко не ходют.

— Как правило, да. Неспокойные усопшие после смерти плоти продолжают свое существо в виде духа, находясь вблизи от мертвого тела или тех мест, где сохранилось наибольшее количество их жизненной силы, — заученно проговорил МакНулли, постукивая трубкой по корешку «Серой кожи». — Посему, чаще всего заложных можно повстречать у могил, домовин, курганов или где их настигла кончина. Однако черная ворожба способна сорвать дух с пригретого места и повелеть творить лютые злодеяния. Считается, заложные покойники умершие «не своей» смертью, озлоблены против живых и склоны им мстить. Их, как «нечистых», земля не принимает, и они обречены бродить бесприютно, пребывая на кромке меж Явью и Навью до тех пор, покуда не иссякнет жизненная сила, кою они не успели истратить при жизни.

— И как долго тратиться жизненная сила?

— Доподлинно не известно, но по поверьям Мать Сыра Земля не принимает заложных покойников семь лет.

— Ого! Мы ведь не будем ждать все семь лет или сколько ей там осталось?

— Не хотелось бы, — тоскливо вздохнул Людвиг. — Тревожит мой ум иное: в скитаниях и злодействах духа повинна темная ворожба, то ясно. Неясно, как дух смог пройти сквозь Юшкину защиту. Юшка, есть мысли?

— Туда вопросы, — оскалившись, кивнула фейри на Дункана. — Там ответы.

Парень был спокоен, как сердце покойника и столь же бледен, и не говорлив. Не помышлял он ни отчитываться, ни оправдываться, ни речи пылкие держать пред другими. Не боялся он гнева ни народца скрытого, ни богов, ни тех, кто ходит под солнцем мертвецов. Он знал, лишь людской суд поистине страшен. Но и его он давно призирал. Ведал ли Дункан о последствиях? О том, сколько жертв придется принести, сколько невинной крови пролить? Нет. Остановился ли он, если бы узнал? Нет. Дункан был способен на любую жестокость, когда веровал в собственную правоту.

— Нечего сказать в свое оправдание, щенок? — голос баггейна выдавал смесь неприязни и злой веселости. — Вы гляньте, ему даже не стыдно! Уморил уйму народа и до задницы! Я в восхищении!

— Юша, прекрати! — Пыля укоризненно толкнула подругу в плечо, но та лишь ощерилась, затем девушка повернулась к Дункану и неуверенно заговорила: — Получается, вы и впрямь в ответе за все бесчинства на хуторах? За пропавших? И за смерти?

— Задушенные — не наши. И растерзанный скот — тоже.

Парень говорил редко, потому травница волей-неволей дергалась от его хриплого, не по годам низкого голоса. Не по годам у мальца была и проседь седины в вороных волосах и непримиримый огонь в глазах.

— Своих мы опаивали. Как тебя. И закалывали. Кто-то сбегал. Редко. Но не помнил себя.

— Вы их убивали...

— Нет. Забирали жизни. Это не убийство. Это ограбление.

Дункану было чуждо сострадание, когда ставки настолько высоки, а дело касалось чести. Его честь одичалая и беспощадная, черно-белая и непоколебимая. Ее топливо – жажда разорвать весь чертов мир в клочья, за то, что тот посмел причинить его близким боль. Как бы громко не взывали к его совести, эта жажда была сильней. Но как объяснить то, тем кто собрался за столом? Как объяснить, что всегда чья-то смерть будет стоить дороже другой? В равенство верят глупцы. В этом мире чаши весом никогда не перестают качаться.

— Оно того стоило? — тихо спросил Людвиг.

— Я не получил, что хотел.

Пыля с МакНулли встревоженно переглянулись. Значило ли это, что череда смертей не закончится? Сей псоватый юнец с тяжелым взглядом оставался для них загадкой. Он легко обрек травницу на верную гибель, и так же легко от нее спас. Чего он добивался? Какие цели преследовал? Почему остался на Пустошах, когда другие уцелевшие в пожаре друиды бежали? Дункан не отвечал на расспросы, лишь понурой тенью ходил за баггейном.

— Забейте! Щенок далеко не самая кровожадная тварь на Пустошах, — отмахнулась Юшка, точно прочла их мысли. — Он силен тыкать палкой в муравейник, а после диву давать, чего это муравьи за жопу покусали! К тому же, у него довольно тонкая шея. Ее будет о-о-очень легко свернуть.

Намек был недвусмысленен, как вилы.

— Дохлая гала — другой разговор. Она — вша, впившаяся в мой хвост, самой мне ее не достать! — Оборотень обвела всех пристальным взглядом. — Жду ваших предложений по ловле вшей, живо!

— Кхм, ну-с..., — прочистив горло, Людвиг оперся руками на стол. — Ежели ответов на нашу беду нет в «Серой коже», то они должны сыскаться в «Красной коже».

— Очередной пакостный трактат злобного доки? — поморщилась травница.

— Он самый! — просиял парень. — «Красная кожа» хранит в себе все когда-либо существовавшие знания по темной ворожбе. Она начертана золотыми рунами на красном пергаменте и нет на свет книги прекрасней!

— Здорово! В ней наверняка отыщется что-нибудь нам в подмогу! И где достать сию книгу?

—У Епископа Готтскаулька Жестокого, — прохрипел Дункан.

— Кто таков?

— Епископ Готтскаульк Никлассон Жестокий был величайшим колдуном своей эпохи. Даже прославленному по всему Кетхену колдуну Лофту не удалось его превзойти! — горячо заговорил МакНулли. — Именно из-под пера епископа Готтскаулька Жестокого родилась «Красная кожа».

— И где она нынче?

— В могиле, — ровно ответила Юшка, ковыряясь ногтем в зубах.

Сбитая с толку Пыля выжидательно уставилась на Людвига и тот кинулся пояснять:

— Понимаешь, епископ никому не мог вверить «Красную кожу», посему велел похоронить ее вместе с ним, так и не передав свои знания ученикам. Тело Готтскаулька Жестокого с «Красной кожей» тайно предали земле, крепко-накрепко заключив в три гроба: первый из золота, второй из серебра, третий из прочного железа.

— Ага... И что это значит для нас?

Баггейн молча встала и под общим вопросительным взглядом скрылась в кладовой. Некоторое время оттуда раздавался шум-гам и сдавленная брань. Когда фейри вышла, в руках она несла лопату с налипшими на нее комками земли.

— Это значит, копать вам придется долго, — ответила Юшка, лихо закинув лопату на плечо. — Ну че, расселись, выпоротки плешивые, айда откапывать старого пердуна и тырить книжицу!

____________________________

Вышестать — очистить от сора.

Гряда — две перекладины в избе у печи; на них сушили дрова.

Мерёжка — паутина.

В славянском фольклоре луна считалась солнцем мертвецов, особенно утопленников.