Вихорево гнездо

Никто не знает, что будет «после». Каждый помнит, что было «до».

Во многих глухих деревнях водилось стойкое поверье, дескать, затяжные дожди идут с того, что кому-то не свезло утопнуть в реке. Посему чтобы дождь прекратился, надобно утопленника сыскать да из реки выловить. Искали всей деревней: с баграми, вилами и лезущими под ноги детьми со скотиной. Дело нешуточной, дождю и посевы недолго сгубить. А коль напротив донимала засуха, то тут уж в воду бросали «требу»: раскапывали могилы заложных покойников. Кидали в реку и тех, кого подозревали в чернокнижии.

На Пустошах Орлиного Озера, почитай, народ жил не столь дикий. Когда солнечных дней на пересчет, тут уж никаких утопленников не наловишься. Весна славилась каждодневными дождями и грозами. С октября небо беспроглядно затягивало серыми облаками, а в воздухе висела вечная морось и пахло сыростью. Господствовали туманы с сильными ветрами. Последний же месяц осени, тихой поступью Мораны, приносил в горы первый снег.

↟ ↟ ↟

Ранним утром мельничный двор блестит сединой инея, которым скорехонько смывается неуемным дождем. На улице зябко, неприветливо. Трещат вековые сосны, молчат спрятавшиеся от непогоды звери и птицы. Мало кто чествует сию пору, однако, затянувшаяся непогода — самое время, чтобы сготовить «Щи из двенадцати птиц», так считала Пыля. И сохраните боги тех, кто помыслит с ней спорить.

Людвиг не помышлял. Покорно восседал на резном сундуке, дымил трубкой и ощипывал рябчиков. Летели перья во все стороны, пыхала печь жаром, шкварчал чугунок, суетливо носилась травница по кухне, мурлыча песенку:

Гнилая-то солома

По загуменью лежит,

Маков-то цвет

Во огороде цвел;

Гнилая-то солома

Пошла свататься,

Маков цвет

Пошел прятаться.

Гнилая-то солома

Сосваталася,

Маков-то цвет

Спрятался.

Венчаться пошла,

Маков-то цвет

За ней же вослед;

Гнилая-то солома

Лежит да трещит,

Маков-то цвет

Стоит да дрожит,

Гнилая-то солома

Поворотится,

Маков-то цвет

Поклони́тся.

И пусть всей душой любила Пыля пироги, но в Дни Безвременья без «Щей из двенадцати птиц» никак не обойтись, так некогда ее учил отец. Рецепт был охотничий: незатейливый и на скорую руку. Однако сытный, согревающий изнутри. Далеко до весны. Впереди бесплодные холодные месяцы, когда все замерло и погрузилось в сон. Селилась тьма на пустырях и в сердцах людских. Бесхитростно разогнать ее могла добрая пища. Для «Щей из двенадцати птиц» требовалось всего ничего: двенадцать рябчиков, картошка, зажарка из моркови и лука да капуста.

Сразу с восходом солнца отправилась Пыля с ружьем наперевес в лес. Рябчик птица мелкая: мяса того с кулак, а охота хитрая. К любой дичи нужно подход знать. Облюбовывал рябчик темнохвойные леса по соседству с речками, ручьям, оврагами или низинами. Вела себя птица скрытно, посему могла подпустить охотника близко. А ежели рябчика вспугнуть, перелетал он сперва недалече, а после все дальше и дальше. Летал всегда по прямой, садясь на дерево поближе к стволу. Рябчику отчего-то была люба ель, потому примечал он в первую очередь именно ее, что важно учесть. По рябчикам сдельно стрелять с подхода, но Пыля любила традиционный способ осенней охоты на эту птицу — охоту с манком.

В пасмурную погоду охота была добычлива, птицы легко высматривались на ветвях. А вот в грозы с проливными дождями в лес, хоть с манком, хоть без манка соваться не стоило. Прятался рябчик в густой ельник и нехотя отзывался на манок, а коль ветер дул, то в лесу поднимался такой шум, что ни писка, ни взлета птичьего не услыхать!

С погодой охотнице свезло: в воздухе висела привычная морось, от которой вмиг намокала одежда и хлюпали броги, зато тишь да гладь. Свищи себя да слухай внимательно. Свой манок Пыля смастерила из костей кролика. Подражал он самке рябчика — слабый и короткий писк, всего в три тона, отрывистый и без трели. Длинную песнь самца исполнить куда сложнее. Пыле можно было особо не осторожничать, не устраивать засаду, не стараться ступать тихо, боясь хрустнуть предательской веткой. Звери с птицами ее не шугались. Стоило ей подуть в манок: «ти-уу-ти», «тии-у, ти, ти, ти», а после главное не промахнуться. Она никогда не промахивалась. Порой девушке мнилось, что на охоте она делалась совсем иной: внимательной и собранной. Не смела путать тропки, не угождала недоглядев в зыбкую топь иль колючий ежевичник. Коли Пыля уходила в чащу с ружьем или арбалетом, то Юшка за ней не приглядывала, а коль с лукошком — день предстоял у баггейна трудным.

Пыля вымокла вся до нитки, но чин по чину, ровно двенадцать рябчиков подстрелила. Овощи в кладовой водились завсегда, теми с «соседкой» охотно делились хуторчани и деревенские. Свой огород у девушки не водился. Не приживалось ничего на мельничной земле, окромя дикоросов да старушки яблоньки. Но лес и без того всегда прокармливал травницу.

Во дворе приветливо замычал Сивуня, извещая о приходе гостей. Лучше всякого цепного пса скотина оказалась, да и выглядел куда грознее, ежели в загул не уходил. Пыля тотчас метнулась к двери подняв в воздух облако выщипанных перьев.

— Юша, явилась не запылилась! Где тебя мракобесы опять носят? Лишь бы от домашних дел отлынива...аааа!!!

Травница по-заячьи отскочила, тотчас налетев на Людвига. Непутевый парень аж поперхнулся собственной трубкой. Оттеснив девушку, с победным кукареканьем, черный петух величавой походкой прошел в сени. Вид у птицы был дюже грозный. На летающие тут и там перья петух взирал с эдаким видом, точно он сам растерзал несостоявшихся соперников.

— Ой, петушок... — пролепетала сбитая с толку Пыля. — А на кой он нам? Суп и рябчиков думался.

— Пополнение в зверинце.

Юшка ступила следом за петухом, такая же всклоченная и готовая чуть что «клеваться» насмерть.

— У нас токо один бычок в хозяйстве. Маловато для зверинца.

— А вы кто? — делано подняв бровь, кивнула баггейн на домочадцев.

Травница было надула румяные щеки, как вдруг заметила топчущегося на пороге несловоохотливого гостя.

— Да это же волчок! — воскликнула Пыля, тряся МакНулли за плечо и тыча пальцем в диковатого юнца. — Я его знаю, он меня в замке спас!

Дункан болезненно поморщился.

— Изловить помог. Сперва.

— А, да, верно, — ничуть не смутившись отмахнулась девушка. — Но Юша поначалу тоже утопить меня тщилась, а опосля спасла!

— В самом деле? — откашлявшись, встрял Людвиг. — Меня, кажется, тоже.

— Не кажется.

— Ох...

— Зато теперь мы все друзья!

— Нет!!! — в один голос прокричали Юшка с Дунканом, быстро переглянулись, скривились и показательно уставились в разные углы.

Вот те на! Пыля изумленно похлопала ржаными ресницами, а после схватилась за бока и залилась звонким смехом.

— Смотри, гала, с хохота не лопни! — с ласковой ненавистью прошипела фейри и обернулась к Людвигу: — А ты, благерд, что учудил?

— Я? Я ничего.

— Гонишь! Ты опять делаешь такое лицо.

— Какое «такое» лицо?

— Лицо нагадившего в броги щенка. Вот какое лицо!

— И вовсе я не делаю такое лицо!

— Да оно у тебя прямо сейчас! — рявкнула Юшка. — Что ты, сярун, вытворил?!

Дункан украдкой покосился на дверь. Раз про него все позабыли, то может стоит делать ноги? Однако побег не задался. Белокурая девица ухватила под локоть и услужливо сунула тарелку с пирогами.

— Угощайся! Щи пока не подоспели, зато пирожки с пылу с жару!

От выпечки веяло чем-то давно позабытом: спокойным, уютным, домашним... Парень помедлив кивнул, взял один пирожок и тут же вздрогнул. Очередной гневный вопль баггейна сотряс мельницу.

— Милые бранятся, — подмигнула травница и как ни в чем не бывало вернулась к готовке.

Дункан с сомнением покосился на пирожок. Что за чудна́я компания собралась под мельничной крышей? Ежели посудить, то похоже эдакие заварушки для них дело привычное. Девица добродушно улыбалась подчивая нежданного гостя пирогами, будто вовсе не он был причиной ее недавнего кошмара. Парень, коего честила фейри, гляделся старше, но ниже Дункана, зато широкоплеч и крепок. Был он до того рыжий, что на солнце от его вихор наверняка болели глаза. Густо усыпанный веснушками пополам со шрамами. Дюжиной шрамов. Парня не далеко было принять за воина, коль выражение слегка раскосых глаз не было шибко добрым, а движения по медвежьи неуклюжими. Рыжий покуривал трубку беззлобно пререкаясь с оборотнем. Вид у него был до того умиротворенный, что Дункан невольно принюхался, не курил ли тот, что позабористей табака?

— Юша, ну право слово, хватит мордовать Людвига! Ты бы лучше гостя представила, а то стоит, волчок, как неприкаянный, ей Богу, — оторвавшись от чугунка, пожурила Пыля баггейна.

Юшка пренебрежительно хмыкнула:

— Он не гость.

— А кто?

— Должник.

По хребту Дункана пробежал холодок. Липкий страх приобнял за сутулые плечи. Некогда румяный пирожок в руках обратился грязью. Мир вновь сжался, не позволив вдохнуть.

— Должник? — переспросила Пыля. — И чаво он тебе должен?

— Услугу.

Дункан медленно досчитал до пяти. Дункан взглянул в серебряные глаза своему страху. Ему было не впервой. Из-за наплечного мешка парень достал грязный сверток и бросил его на стол. От свертка несло гарью и кровью. Все четверо склонились над неприглядной вещицей.

— Что это? — нахмурилась травница.

— Смею предположить, книга, — отозвался Людвиг, бережно разворачивая выпачканную в саже ткань. С каждым открытом куском его брови ползли все выше, а трубка опускалась все ниже, покуда наконец со стуком не выпала из распахнутого в изумлении рта. — А-А-А-А!!! Не могу поверить! Да это же... Это же... Это «Серая кожа»!!!

МакНулли схватился за голову. Вид у парня сделался таким, будто его без малого хватит удар.

— Откуда она у тебя?!

— У друидов он ее стыбзил, — равнодушно откликнулась Юшка заместо Дункана.

— Занял.

— Агась, безвозвратно, — оскалилась фейри. — Но то вышло нам на руку. Остальное, тю-тю, сгорело. Спасибо, блаженной, за поджег.

— Я нечаянно!

— А горело отчаянно!

Долго изображать оскорбленную невинность Пыле не позволило свербящее любопытство:

— Так что за книга? И название диковинное какое! Про кожевенное дело, что ли, а? Людвиг, будь добр, посвети. Волчок-то точно воды в рот набрал. Людвиг, ты меня слышишь?

— Окстись, блаженная, он больше не с нами.

МакНулли вцепился в книгу, как репень в собачий хвост, издавая нечеловеческие подвывания, покамест Юшка со всей дури не наступила ему на ногу.

— Ай! — подпрыгнул на месте Людвиг. — Простите, я прослушал. Я... Я просто не могу поверить: держу в руках саму «Серую кожу»! Это... Это... Ай! Юшка, ну перестань ты уже. Больно ведь. Какой вопрос был? Верно! «Серая кожа» есть одна из главных книг чернокнижия в Кетхене! Ее изучал сам колдун Лофт! Он встречался со множеством колдунов, и никто не смог превзойти его в колдовском искусстве. В ней содержится... Постойте, а какой это том?

Дункан повел плечом:

— Второй.

— Второй?!

— Благерд, соберись!

— Извиняюсь, — МакНулли глубоко вдохнул, успокаиваясь. — Уф! Я собран. «Серая кожа» — трактат по чернокнижию, состоящий из двух томов. Тома были разделены и спрятаны на разных островах Кетхена. Первый том написан на мертвом языке. В нем обсуждаются довольно безобидные практики, вроде предсказаний и хиромантии. Второй том написан в виде зашифрованных рун, скрывающих свое истинное значение. Именно во втором томе хранятся заговоры по черной ворожбе.

— О-о-о, как мило, — протянула Пыля, отступая от книги подальше. — И на кой она нам? Мы кого-то собрались проклясть?

— Нет, мы кого-то собрались в гроб загнать, — недобро поправила баггейн блеснув клыками. — И вы, шлынды писюкастые, мне в том поможете. Или не сносить вам всем головы.