Вихорево гнездо

Глупец, вас всех губит жажда. Жажда наживы, власти, мести, силы, знаний, любви, свободы, правды, справедливости, прощения... Вы все жаждете сделать глоток из той бесценной чаши. Упиться из нее. Осушить до дна. Не ведая, что в чаше той яд, а жажда неутолима. Так ответь, жажда чего привела именно тебя?

В этом месте нет мертвых, есть только ждущие духи. Те, чей прах и кости не сыскали покоя, не ушли в мир мертвых, а находятся на сей земле в вечном ожидании.

Если свернуть с наложенной лесной тропинки, то рискуешь не воротиться домой. Здесь природа берет у человека свое и никогда не возвращает назад.

Растут в тех лесах березы, чья кора отливает алым, заплетенные они в косу по два-три ствола, трава там цвета малахит, а шляпки у грибов размером с тележное колесо.

Стоит на поле одинокий колодец. Поговаривают, если заглянуть в него и не увидеть свое отражение — умрешь в течение года.

Еще там бродит зверь. Все про него знают, но слово молвить боятся.

Пустоши Орлиного Озера полнились байками, как осенняя корзина грибами. Дункану довелось услышать тех не мало. Сколько дней и ночей бороздил он Схен, вдоль и поперек — не счесть! Дожди поливали его, ветер пронизывал насквозь, холодал и голодал он. Разлетались небылицы стрелой по всем хуторам и селам. Хотя мало-мальски умному человеку ясно: не все то золото, что блестит. Дункан отделял зерна от плевел, правду от лжи. Он рыл носом землю, чтобы сыскать, то что ему поможет. Но все ускользало из рук. Надежда обращалась пеплом. Но он не сдавался, продолжая разгребать угли на пепелище своей былой жизни. Больше ему ничего не оставалось.

И однажды судьба ему-таки улыбнулась, но как-то издевательски.

Круг менгиров здешние прозывали Пляской великанов — древнее каменное войско, что тысячу лет назад встало на дозор и отныне не покидало свой пост. Некогда служащее местом упокоения останков великих воинов и святилищем, а ныне всеми позабытое и поросшее мхом. Кто теперь ходит на поклон к тем камням? Кто ищет ответы и поит их кровью? Чужак, что пришел не с благими намереньями.

«Великаны» умели говорить. Они пели. Сквозь отверстия в вершине менгиров, камни обретали голоса. В их песнях жрецы слышали волю богов, а души умерших оправлялись в земли Мораны и возвращались обратно, стоило их потомкам воззвать о помощи.

Приди к Пляске великанов, дабы испросить совета: духи гонят ветер, камни поют, а кто умеет слушать — слышит.

Душа идет, она гостей ведет:

Первый гость идет — родной батюшка,

Второй гость идет — родная матушка,

Третьи гости идут — вся родня ее.

Привела гостей, за стол посадила,

А сама душа у порога стоит,

У порога стоит — родных благодарит...

— Гой!

В одной руке у него петух черный, в другой — кинжал острый, в глазах — тьма бездонная, на сердце — груз пудовый. И выбор един: быть жертвой или палачом. Несправедливо. Но жалеть было уже поздно.

Дункан занес для удара кинжал. Застыл. Парень почувствовал, как все его тело цепенеет, а по лицу расползается мертвенная бледность. Петух истошно кукарекнул, вырвавшись из вмиг ослабевших рук.

За кустами снежноягодника сверкали голодные раскосые глаза. Они зрели человека насквозь.

Дункану бы попятиться и закричать: «чур меня, чур», прогоняя алчущую нечисть. Кошмарный морок. Да от себя же стало смешно! Сам же звал. Сам жаждал повелевать. На, бери, гиблая твоя душонка. Ничего не жалко. И некому тебя жалеть.

Кусты зашуршали. Белоснежные шарики гроздьями посыпались на прелую землю. Некстати вспомнилось Дункану детство. Как с сестрой собирали эти «градины» горстями. Бежала на улицу, где меж камнями росла зеленая трава, а чванливые утки расхаживали на свободе вдоль сточных канав. Хохоча, раскидывали они ягоды по каменной мостовой, а потом наперегонки топтали ногами, кто больше успеет. Потешно те лопались, забавляя ребятню.

И сейчас, верно ягоду снежника, раздавит тварь его сердце. Не отмолишься. Не открестишься. Насколько много ты готов вытерпеть ради того, чему поклялся?

Дункан зажмурился. Тварь трескуче запела:

— Идет коза рогатая,

За малыми ребятами,

Копытцами цок-цок,

Глазками хлоп-хлоп,

Кто порядок нарушает,

Кто спокойствия не знает —

Забодает,

Забодает,

Забодает,

Кишки вспорет,

На рога намотает!

Жертва — то, что отдано или чего лишаешься безвозвратно. В жертвоприношении низменно участвуют три стороны: та, кто жертву приносит, сама жертва и те, кому она уготовлена. И последние далеко не всегда Боги.

↟ ↟ ↟

Дункан не умел сказывать сказки, сочинять былины и ладно складывать слова, чтоб те сплетались в пестрое полотно узорчатого ковра жизни. Да и жизнь его, скорее, половая тряпка: давно утратившая цвет, дырявая и замызганная, пованивающая затхлым душком. Об нее не глядя вытирают грязные ноги, а когда не надо запинывают в дальний угол. Он разучился причитать кому-либо на судьбу, токо проклинать сквозь плотно сжатые зубы.

Но зверю не требовалось слов. Зверь ведал все сам. Зверю хватило единого взора, чтобы вкрасться в самую суть чужой души. Острый клинок вонзенный и прокрученный в груди и тот причинил бы куда меньше боли.

Боль Дункана — позабытая с первым снегом коса. Запертая в сарае, поддернутая кружевом паутины. Но стоит по весне сдуть с той пыль — вновь сверкнет ослепительная острота лезвия. Лезвия, что жаждет жатвы. Душа, что жаждет возмездия.

— Ну? Я жду.

Дункан поежился. Не моргая он смотрел на Пляску великанов, окружающие его хороводом. Духи предков молчали, позволив потомку самому держать за себя ответ. Предатели.

— Я хотел отомстить. Вот и...

Взывал к людям — те отвернулись. Взывал к Богам — те промолчали. Тогда он решил воззвать к иным силам.

— Аааа, ну да, ну да, — понятливо закивала рогатой головой фейри. — Месть — дело хорошее. Крайне бестолковое, но хорошее.

Расстояние между оборотнем и человеком увеличилось на целую пропасть звенящего молчания. Разбитая губа Дункана вновь пошла кровью. Утеревшись рукавом, он осторожно коснулся языком сколотого зуба. Поморщился. Тварь рассматривала людские страдания с хищным оскалом. Фейри успела принять человеческий облик, коль ее вообще можно было окрестить человеком. Захочешь – не обманешься.

— Но чаво я в толк-то не возьму: на кой, тола-тоне, ты в волшбу, как в дерьмо вляпался? По старинке мстить слабо? Аль ручки нежные марать в падлу было?

Догорала едва теплящими углями заря во тумане. Небо стыло тусклым омутом. Парил в том небе коршун, полевых грызунов высматривая. Он и петухом полакомиться был бы не прочь. Зазывно горел гребешок цветочком аленьким — манили. Да боязно коршуну было. Пасся петух у самых ног оборотня, колупал рыхлую землю, червями дождевыми промышляя. Ведал коршун — баггейн на Пустошах самый грозный хищник, никто на ее добычу посягать не смеет.

Ковырнула фейри вспаханную петухом землицу, вытянула розовый шнурок червя. Извивался червь в цепких пальцах. Да как не извивайся — не вырваться. Дункан сам в сей миг ощущал себя тем беспомощным червем.

— Я был ребенком. Что я мог? Один... не сдюжу.

— Выходит понять это у тебя мозгов хватило, — фыркнула нечисть. — А что кликать волшбой темной хрень неведомую — дело дурное, нет?!

Одним неуловим кошачьим движение баггейн скользнула прямо к Дункану. Тот попятился, плюхнувшись на задницу. Уязвимость в тощем теле фейри слыла пугающе обманчивой. Его выбитый зуб тому свидетель. Тварь глядела на парня в упор и тот заметил в ее стеклянных глазах трещинки — словно раскаты молний среди кучевых облаков. Молнии разили наповал. Дункан отвел взор, чувствуя себя трусом.

Фейри ощерилась:

— Что такое? Жить резко полюбилось, щенок?

Скорее разлюбилось помирать. Дункан злился. На свою слабость, на свою глупость, на самого себя. Злость, то единственное, что никогда его не покидало. Она двигала им. Заставляла переставлять ноги, когда хотелось упасть и проливать кровь, когда хотелось слезы.

Сколько раз Дункан приходил на поклон к Пляске великанов? Сколько жертв им принес? Орошала кровь ягнят да кур жухлую траву. Звучали среди буйных ветров наговоры. Песней древних волхвов он звал в смоленой ночи. Но...

— Никто не отозвался. Не явился.

Столько зим Дункан жил связанным по рукам и ногам, валяясь пред своей целью, а позади него неотвратима надвигалась волна, готовая погрести под собой. Волна шла. Дункан полз, вспарывая брюхо об острые камни, таща вывернутое наизнанку нутро, обламывал ногти, захлебывался кровью. Смирись и умри — блаженная пустота без боли и забот. Слишком легко. Борись и живи — затяни остальных в собственную бездну, откуда нет выхода. Судьба ставила Дункана лбом к стенке и говорила: пробивай. А он и не думал искать иной выход. Он всегда выбирал самый тяжелый путь. На зло всему миру. Выходило на зло себе. Но он не мог остановиться.

— Не бойся дверей, а бойся щелей.

Дункан озадаченно поднял на фейри голову. Он до сих пор валялся на сырой земле, но каким-то образом исхитрился смотреть на оборотня сверху вниз. Юшке не понаслышке знаком сей взгляд, с таким прикидывают, как бы половчее вывернуться и впиться в горло. Она сама глядела так. Боевой щенок. Упертый. Ломился бараном в закрытую дверь. Распахнуть ее, само собой, силенок не хватило, но дырок понаделал. На радость проклятым тварям. Одна-таки просочилась. И Юшке теперь отлавливай. Сяруна кусок.

— Слушай сюда, щенок, — заговорила баггейн. — У меня к тебе предложение, подкупающее новизной. Ты жить хочешь?

Парень недоверчиво нахмурился, однако кивнул. Юшка ухмыльнулась. Правильно, мертвым-то мстить не с руки.

Тут черный петух, как подскочит и цапнет у фейри червя. Натянулся тот канатом, а после взял и разорвался надвое. Дункана передернуло. Оборотень гадливо бросила извивающийся ошметок петуху на радость, отряхнув руку.

— А коль хочешь жить — приноси пользу. Мне. Иначе незавидна история твоя, щенок брыдлый, будет. Я знаешь ли, люблю жуткие истории с хорошим концом.

Парень недоверчиво изогнул бровь:

— Где все жили долго и счастлива?

— Нет, где все долго мучились и умерли в один день.

Дункан смолчал и подумал, что, пожалуй, всякая правдивая история заканчивается именно так.